Иномерники

Гюльнара вошла в крохотный, на два стола, зальчик столовой, машинально потянулась поправить прическу. И снова, уже в который раз за те три года, что ее тренировали в школе антигравиторов, расстроилась. Волосы были так пострижены и зачесаны, чтобы обнажать лобную и затылочную клеммы, вмонтированные в черепные кости и аккуратно обтекаемые кожей. О них и думать не хотелось.

Костомаров, их командир, и Тойво Хотимаяс уже сидели за столиком и поглощали ранний завтрак либо поздний ужин – как посмотреть. Гюльнара и посмотрела в большое, во всю стену, окно, выходящее в парк. Если это можно было назвать парком. Тут, на Северном, почти приполярном, Урале росли только невысокие елочки и еще какие-то кусты, которые лишь из жалости именовались березками. К тому же стояла зима, самая настоящая, темная и ветреная, а снегу намело больше и выше, чем иные из деревьев могли вынести. Верхушки только самых сильных торчали над сугробами, как головы пловцов над водой.

Она заказала себе капустный салат, крепкий, как тут считалось, двойной кофе и кусок рыбного пирога с густой подливой. Потом еще подумала взять яичницу, но в списке, выскочившем перед ней на мониторе раздатчика, глазуньи не оказалось, а омлет ее не привлек. Она обернулась, за столом для техперсонала никого не было, поэтому она спросила во весь голос:

– Почему сегодня так скудно кормят?

– Испытательный полет, девушка, – буркнул Костомаров, не отрываясь от экрана своего планшетного компа, как обычно, он что-то читал во время еды.

– Нам уже пора и финальные тесты проходить, – рассудительно проговорил Тойво, не переставая жевать. – Засиделись мы тут. Пора деньги зарабатывать, делом настоящим заниматься. В общем, каждый тест может оказаться последним, выдадут нам по диплому, распишут по базам, и… фьють, разлетимся мы по разным углам нашей службы, а то и во Внеземелье кого-нибудь отправят, там, кстати, платят больше.

Гюльнара села, она стеснялась своих сослуживцев. И потому, что их рабочее взаимодействие было куда ближе и теснее, чем ей бы хотелось, чем бывало, допустим, в любви у женщины с мужчиной… Для практического срабатывания они по инструкции даже мылись в общем душе. Ну и по многим-многим другим, совсем уж малозначительным причинам.

Например, Гюльнара с этой дурацкой прической стеснялась своей лопоухости, так что свет через уши просвечивал, и того, что у нее слишком восточные глаза, и, на взгляд в зеркало, у нее ноги выглядели заметно короче, чем у мужчин из ее экипажа. Она даже подумывала сделать себе косметическую операцию, но вот… По уставу им были запрещены все посторонние препараты во время обучения, а делать пластику лица или хотя бы ноги удлинить без наркоза – немыслимо. «Вот кончится учеба, – думала иногда Гюльнара, – станет чуть свободнее, за соблюдением инструкций уже не так плотно будут следить, всю себя перекрою, чтобы на человека быть похожей, а не на клоуна из китайской оперы».

– Внеземелье, ха! – она принялась есть, но вкуса почти не чувствовала, такое с ней бывало перед серьезными тренировками, да и готовили тут так, что ей определенно не хватало в пище остроты – перчика, пряной зелени, невыразимой сладости риса. – Из нашей Северо-Уральской школы во Внеземелье сразу не берут, придется лет пять-семь таскать грузовозы на орбиту. Лишь потом…

– Какая бы школа ни была, – оторвался от планшетника Костомаров, поискал глазами свою чашку с каким-то зеленым отваром, который обычно себе заказывал, – она была пуста, без стеснения взял кофе Гюльнары, отхлебнул, поморщился, – а все равно дальше Плутона не пошлют. Нет у человечества выхода за пределы Солнечной, не получаются с нашими технологиями прорывы в открытый космос.

– Это ты о чем? – подозрительно спросил Тойво. – На наш век и в Солнечной работы хватит. А к звездам полетят… другие. – Он вдруг хмыкнул. – Или ты из романтиков? Я на тренировках за тобой такого не замечал.