Инквизитор

Представитель Объединенной Инквизиции напоминал объевшуюся жабу. Иван так ему и сказал — объевшуюся жабу. Не сразу, конечно, сказал. Было бы странно, если бы специальный агент Ордена Охранителей сказанул такое инквизитору прямо с порога, в самом начале заседания комиссии.

Нелепо было бы.

Входит Иван Александров, он же Ванька Сашкин, он же Ванька-Каин в спецкомнату, окидывает орлиным взглядом собравшихся, раскланивается с отцом Серафимом и отцом Стефаном, машет рукой Игнату Рыкову, который все еще не привык к своей новой должности исполняющего обязанности начальника Конюшни, затем вежливо здоровается с вопрошающими и дознавателем, а потом бац — а ведь похожи вы, святой отец, на жабу.

Нет, конечно, было бы забавно посмотреть на смену чувств и эмоций на лицах собравшихся, может быть, даже поучительно. Но Иван сдержался. Он терпел два месяца предварительного следствия в изоляторе. А тут нужно было вытерпеть всего шесть часов беспрерывного общения с не слишком большим количеством людей, пусть странных и не очень приятных, но все-таки обычных людей.

Целых шесть часов.

Члены комиссии имели возможность вставать, ходить по комнате, выходить из нее и возвращаться, благоухая кофе и чем-то копченым, а Ивану разрешили два раза сходить в туалет и предложили чашку чаю с парой тощих печенюшек.

Отец Серафим, правда, не выходил. И вопросов не задавал, сидел в уголке и смотрел на свои ладони, будто видел их впервые. Или что-то было там такое важное написано, что полностью занимало внимание священника. Всего пару раз Шестикрылый мельком глянул на Ивана.

Первый раз, когда тот сообщил уважаемому собранию, что ему до сраки их просвещенное мнение по поводу событий на дороге между Эйлатом и Иерусалимом. И второй, когда Иван все-таки не сдержался и выдал председателю смешанной комиссии высокоуважаемому отцу Жозефу по поводу сходства его, отца Жозефа, с земноводным. Да еще и с объевшимся.

Иван хотел еще добавить, чего именно, по его мнению, объелся отец Жозеф, но, уловив во взгляде отца Серафима неодобрение, ограничился только констатацией.

— Что? — переспросил инквизитор, не поверив своим ушам.

Иван повторил.

Рыков громко хмыкнул и отвернулся к стене, чтобы не заржать. Игнат не очень умел сдерживать эмоции и скрывать свои чувства. Как вообще его поставили на место погибшего Токарева, Иван не понимал, да и не особенно старался. Все равно не выходило им служить вместе. Никак не выходило.

— На жабу? — спокойно спросил отец Жозеф.

— Да, отец, на мерзкую, жирную, наглую жабу, — вежливо улыбнувшись, подтвердил Иван.

— И вы полагаете, что этот факт освобождает вас от необходимости отвечать на вопросы этой самой жабы? — невозмутимо осведомился инквизитор.

Это он хорошо спросил, не мог не отметить мысленно Иван. Это все эмоции, которые на собравшихся впечатления произвести не могут. Особого впечатления. Разве что сегодня вечером Игнат Рыков расскажет об этом коллегам Александрова, и те покачают головами, кто с одобрением, а кто и с осуждением.

Попал в дерьмо, так молчи и обтекай. А наносить личные оскорбления представителям Объединенной Инквизиции — развлечение специфическое, сродни прогулкам на минном поле и разборке на досуге фугасов. При игре в гусарскую рулетку шансов пострадать меньше, чем при ссоре с инквизитором.

Но Ивана понесло.

Он уже рассказал не просто все. Он уже несколько раз отвечал на одни и те же вопросы, раз десять описывал то, как погибла его рейдовая группа, и семь раз пытался объяснить, отчего поступил так неправильно, обнаружив своего умирающего друга Фому Свечина. Как можно объяснить, почему он, специальный агент Александров, вместо того чтобы вызвать подмогу и заняться молитвами над умирающим другом с целью хоть частично облегчить его будущую участь, воспроизвел обряд пожирания греха, воплощенный в поедание хлеба с солью.

Вы знали, что этот обряд не одобрен Объединенной Церковью? — знаю — тогда зачем? — Фома просил — но вы ведь знали, что, взяв на себя неизвестные вам грехи, вы не сможете не только отмолить их, но даже и получить отпущение? — знали — не ерничайте — и в мыслях не было — но вы ведь погубили душу — это мое дело, свобода совести, знаете ли…

— Ладно, — тяжело вздохнул отец Жозеф. — Это действительно ваш выбор, поясните нам тогда, отчего это Бездна… Служба Спасения спасала вам жизнь? Наши врачи, осмотрев вас, пришли к выводу, что курс лечения, полученный вами, по цене в несколько раз перекрывает ваше годовое жалованье, а, кроме того, помощь вообще не могла быть оказана Службой Спасения без подписания Договора с передачей прав на вашу душу…

— Ну не знаю я! — выкрикнул Иван. — Не знаю! Я Договора не подписывал. Иначе от меня несло бы серой, как все присутствующие прекрасно знают. А от меня сейчас разит разве что сероводородом, но это не от того, что я предался, а от злости и хренового питания в изоляторе.