Император мира [без иллюстраций]

Посвящается моей семье.

Спасибо Виталию Сергееву за помощь.

МОСКВА. ХОДЫНКА. 1 (14 мая) 1917 года.

Тысячи красных флагов заполоняли площадь аэродрома новой столицы России. На Ходынском поле, разворачивалось главное действо празднования Первомая — нового государственного праздника Российской Империи.

— Да здравствует Первое мая — День Труда и Служения обществу! Ура!

В толпе восторженно кричат и машут руками.

— Да здравствует Его Императорское Величество Государь Император Михаил Александрович! Ура!

Площадь взрывается от здравиц. Приветственно машу своим подданным рукой с трибуны. Знал бы кто из них, как я устал за эти два минувших месяца. За какие грехи я здесь?

Заговоры, убийства, череда покушений и взрывов, мятежи, сотни погибших, десятки казненных — все это слилось в какую-то сплошную кровавую фантасмагорию, переполнявшую каждый мой день. Можно ли тот взрыв на Красной площади считать финальным актом в той драме, которая разыгрывалась на подмостках Империи первые полтора месяца моего правления? Очень сомневаюсь. И то, что за прошедшие после Кровавой Пасхи три недели внутри России не произошло ничего чрезвычайного, я бы расценивал лишь как затишье перед новой бурей, слишком уж многие интересы поставлены на карту и слишком многим я встал поперек дороги.

Кто-то в толпе пытается петь «Боже, Царя храни!», но как-то патриотический порыв потонул в общих криках «Ура!». Распахиваю руки в жесте объятий. Новый взрыв восторга на площади.

Начинается военный парад. Внизу, на Ходынском поле, генерал Брусилов на вороном коне браво докладывает принимающему парад генералу Гурко. Начинается объезд войск. Звучат рапорты и приветствия, звучит протяжное «ура».

Новые флаги, новые лозунги, новые песни. Новый Император. Каждое мое новшество рождает ощущение перемен и отдаляет нас от угрозы революции, но, одновременно, повышает планку общественных ожиданий, принуждая меня к дальнейшим, еще более радикальным действиям. И кто знает, не усугубляю ли я ситуацию еще больше, фактически давая революции лишь отсрочку?

Даруя Конституцию и прочее, я резко ускорил изменения в обществе, а меж тем главные противоречия в общественной жизни никуда пока не делись. Запрос на мир, требования земли, ожидание справедливости, надежда на лучшее будущее — все это не только не исчезло, но лишь усиливается с каждым днем и с каждой моей реформой.

Россия все еще на грани гражданской войны. Кровавой междоусобицы, которая не только похоронит многие миллионы людей, но и отбросит страну на десятки лет в прошлое.

Империя все еще на грани военного поражения. Оздоровление армии и восстановление дисциплины все еще далеки от завершения и дай бог, чтобы русская армия сумела сейчас выстоять хотя бы в обороне. Про наступление пока и говорить нечего. Да и не пойдут солдаты в наступление. Стоит мне сейчас отдать подобный приказ, и я получу революцию.

Вот и остается мне махать рукой и приветствовать войска. Пока лишь в Москве и пока лишь на параде. А меж тем, революция во Франции создала реальнейшую перспективу обрушения фронта на Западе, а это значит, что, разобравшись с французами, немцы почти наверняка ударят по нам. И удержит ли русская армия фронт — бог весть. Скорее нет, чем да.

А вот и генерал Гурко на своем белом жеребце подскакал к моей трибуне. Взбегает по ступенькам наверх.

— Ваше Императорское Величество! Войска Лейб-Гвардии и части московского гарнизона Русской Императорской армии для участия в военном параде в честь Дня Труда и Служения готовы! Командующий парадом генерал-адъютант Гурко!

Отнимаю ладонь от обреза своей фуражки и пожимаю руку генералу.

— Честь в Служении!

— Во имя Отчизны, Ваше Императорское Величество!

Поворачиваюсь к установленному на трибуне большому рупору. Звукоусиливающую аппаратуру в 1917 году еще не изобрели, микрофонов и колонок нет, так что орать приходится от всей души и на всю мощь легких. Понятно, что в таком режиме я ограничиваюсь несколькими общими приветствиями и здравицами доблестному воинству, завершив свою речь уже привычным:

— Честь в Служении! Ура!

Троекратное «ура», оркестр играет Гимн, площадь поет «Боже, Царя храни!».