Хронополь

Ньюмен уже знал, что суд будет завтра, однако время начала судебного заседания никому не было известно. Скорее всего, это произойдет во второй половине дня, при условии, если главные действующие лица — судья, присяжные и обвинитель — наконец сойдутся вместе в зале судебных заседаний, а обвиняемому повезет, и его адвокат тоже окажется там. Он понимал, что с ним все ясно, судьба его решена, и не слишком уповал на хлопоты адвоката. Тем более что поездка в старое здание тюрьмы и встречи с обвиняемым были сопряжены для защитника с массой транспортных неудобств и длительным ожиданием в мрачном и холодном подземном гараже тюрьмы. Сам Ньюмен считал, что не без пользы провел время в камере предварительного заключения. Ему повезло — окно выходило на юг, и солнечный луч, попадая утром в тюремное оконце, до самого заката совершал свой путь по камере. Это и подало Ньюмену мысль разделить кривую его движения на десять секторов, соответствующих периодам светового дня. Для этого он воспользовался куском штукатурки, которую отколол от края подоконника. Внутри каждого из секторов он сделал еще двенадцать вертикальных пометок. Таким образом он получил нечто похожее на циферблат часов, способных показывать время с точностью почти до одной минуты (пять мелких промежуточных делений он нанес мысленно и держал их в уме). Белые меловые пометки на стенах, на полу и даже спинке его железной тюремной койки бросились бы в глаза каждому, кто вошел бы в камеру и повернулся спиной к окну. Но в камеру к Ньюмену никто не входил. Да и охранники были настолько тупы и безразличны, что даже увидев испещренные мелом пол и стены, ничего бы не заподозрили. У Ньюмена было теперь известное превосходство перед тюремным начальством — он знал время. Большую часть дня он занимался тем, что совершенствовал свое изобретение, однако не забывал сквозь дверную решетку поглядывать в тот конец коридора, где размещалась охрана.

— Брокен, подъем! — кричал он, как только лучик утреннего света касался первой пометки первого сектора его солнечных часов. А бывало это в 7:15 утра. Сержант Брокен, весь в холодном поту, скатывался с койки и поднимал охрану, и лишь после этого звучала тюремная сирена общей побудки. Вскоре Ньюмен подавал уже и другие сигналы, регулирующие распорядок тюремного дня в подведомственном сержанту Брокену блоке. Он объявлял общий сбор, оправку, завтрак, выход на работу и на прогулку. И так до самого захода солнца, когда наступала ночь и давали общий отбой. За прилежание и отличную дисциплину во вверенном ему блоке сержант Брокен был отмечен начальством. Теперь, что касается внутреннего распорядка дня, он полагался на Ньюмена больше, чем на тюремный сигнал-автомат. В других блоках из-за несовершенства автоматики время работы могло сократиться до трех минут, а завтрак или прогулка, по мнению начальства, длились дольше положенного, поэтому между охраной и заключенными нередко возникали ссоры и стычки.

Сержант Брокен никогда не допытывался у Ньюмена, как тому удается угадывать время с такой точностью. Он не трогал его и тогда, когда в пасмурные и дождливые дни Ньюмен мрачно молчал, а в отлично отлаженном ритме дня случались сбои, ибо очень ценил такое сотрудничество. 3аключенному Ньюмену делались поблажки, и он не испытывал недостатка в сигаретах. Но тут, к всеобщему огорчению, был объявлен день суда. Ньюмен и сам был расстроен, ибо не успел до конца завершить свои наблюдения. Он был уверен, что стоит на пороге открытия и до него остался всего лишь один шаг. И тем не менее он считал, что ему повезло. Попади он в камеру, где окно выходит на север, эксперимент не удался бы. Угол падения тени, пересекающей тюремный двор и перемещающейся под вечер на верхушки сторожевых вышек, дал бы ему слишком мало пищи для размышлений и догадок. Результаты расчетов во всех случаях должны иметь вид визуально воспринимаемых знаков. Это поможет впоследствии создать оптический прибор. Необходимо, и это он понимал, найти некий подсознательный измеритель времени, то есть независимо действующий психологический механизм, регулируемый, скажем, ритмом человеческого пульса или дыхания. Ньюмен пытался с помощью сложных упражнений развить в себе ощущение движения времени, но с досадой ловил себя лишь на одних ошибках, и их, увы, было немало. Шансы на выработку условного рефлекса на время были ничтожны. А пока он лишь понимал, что если не обретет возможность в любой момент узнавать время, то просто сойдет с ума. Одержимость этой идеей уже дорого ему обошлась — он обвиняется в убийстве. А ведь началось все с безобидного любопытства мальчишки. Ребенком, любознательный, как все дети, он как-то обратил внимание на одинаковые белые диски, сохранившиеся кое-где на древних башнях города. По окружности они все имели двенадцать четко обозначенных интервалов. Кое-где в опустевших кварталах с полуразрушенными домами, над лавчонками, некогда торговавшими дешевой бижутерией, тоже висели такие диски, проржавевшие и покореженные.