Хьюстон, Хьюстон, как слышите?

Лоример озирает большой, но загроможденный вещами отсек, пытается различать голоса и при этом не замечать происходя­щего в собственном животе. Внутренности спазматически дер­гаются — это значит, вот-вот Лоримеру вспомнится какая-то мерзость. Сопротивляться бессмысленно, придется заново пе­режить тот давний момент.

Город Эванстон, средняя школа. Лоример вбежал — или его втолкнули? — в незнакомый туалет. Ширинка расстегнута, пе­нис в ладони. Он и сейчас видит обхватившие бледную кожу серебристые кромки застежки-молнии.

Внезапное затишье кругом. Силуэты до тошноты неправиль­ны; лица обращаются к Лоримеру. Первый смешок, предшест­вующий взрыву хохота.

Девчонки. Он в женском туалете.

Сейчас, спустя многие годы, он криво, с содроганием улыба­ется и старается не смотреть на лица женщин. Над головой — плавные изгибы стен и потолка, вокруг — чужие и чуждые вещи: станок для бисероплетения, ткацкий станок двойняшек, поделки Анди из кожи, все заполонившая, будь она трижды проклята, лиана кудзу, куры... Миленько, уютненько. Но это клетка. В которой Лоример заперт пожизненно, без малейшего шанса на освобождение. Мирок, состоящий исключительно из того, что узник не переносит на дух. Аморфность бытия, абсурдность тесного общения. Игра-вопросник «Как хорошо вы меня знаете». Никогда ему не привыкнуть к этому, не при­способиться. Джинни: «Почему ты такой замкнутый, не пого­воришь со мной?..»

«Джинни, любимая!» — невольно взывает он в пустоту. Но боль не приходит.

В размышления вторгается гогот Бада Гейрра. Балагур ведет с кем-то оживленную беседу, его не видно за выступом шпан­гоута. Зато Дейв на виду. Майор Норман Дэвис — в другом конце отсека, его бородатый профиль наклонен к миниатюрной смуглой женщине; Лоримеру не удается сфокусировать на ней взгляд. У Дейва странным образом уменьшилась и заострилась голова. Да если на то пошло, вся кают-компания выглядит не­реально.

Взрыв кудахтанья — в подвешенной к «потолку» клетке рас­шумелась бентамка.

И тут до Лоримера доходит: он под воздействием наркотика.

Отчего-то догадка не вызывает возмущения. Сидящий по-турецки Лоример откидывается, а вернее, осторожно клонится назад — невесомость не располагает к резким движениям. Пе­реводит взгляд на лицо женщины, с которой говорит. Конни. Констанция Морелос. Высокая, луноликая, в просторной зеле­ной пижаме. Вот ведь насмешка судьбы: он всегда не любил женской болтовни.

— Есть основания полагать, — произносит он, — что в определенном смысле нас здесь нет.

Прозвучало не слишком внятно, но она заинтересованно кивает. «Следит за моей реакцией, — говорит себе Лоример. — Женщины — прирожденные отравительницы».

Он что, это вслух сказал? Конни не переменилась в лице. Зрение обретает приятную четкость. Надо же, какая здоровая, чистая кожа у Морелос. За два проведенных в космосе года она не утратила коричневый загар. Конни работала на ферме, вспо­минает Лоример. Поры крупные, но нет дряблости, свойствен­ной, как он привык считать, женщинам ее лет.

— Ты, наверное, вообще никогда не красилась, — гово­рит он.

На ее лице непонимание.

— Румяна, тени, пудра? У тебя их нет?

— А-а... — Улыбка обнажает отколотый резец. — Да вроде у Анди есть.

— У Анди?

— Для спектаклей. Исторические пьесы. Анди по этой час­ти специалист.

— Ах да, исторические пьесы...

У Лоримера как будто расширяется мозг, пропуская в себя свет. Приходит понимание, и это весьма активный процесс — мириады осколочков, фрагментиков живо складываются в кар­тины. Это очень опасные картины, подсказывает подсознание. Но его как-то защищает наркоз. Вроде амфетаминового, что ли, — стимулирует, но не напрягает. Может, это здесь в поряд­ке вещей, вроде ритуала — все закидываются хором? Нет, не похоже. Конни наблюдает за ним. Все наблюдают.

— Цыпочки космические, что-то я никак не врубаюсь!

Бад Гейрр заразительно смеется. Он дружелюбен и задорен, людям нравится его голос. Даже Лоримеру за два года не разонравился.

— Дома вас детки ждут, а вы тут со стариной Анди кувыр­каетесь, вот как такое может быть?

В поле зрения вплывает Бад, одной рукой обнимая за плечи кого-то из двойни. Джуди Париж, решает Лоример. Сестер не­легко отличить друг от друга. Грудастая некрасивая молодуха пассивно дрейфует под углом к крупному телу Бада; полощется ткань желтой пижамы, лучами расходятся пряди черных волос.

К Баду и Джуди подплывает рыжая голова. Анди выглядит лет на шестнадцать, у него в руках большой зеленый космобольный мяч.

— Старина Анди! — Бад трясет головой, под густыми тем­ными усами сверкают в улыбке зубы. — Когда мне было столько же лет, сколько нынче тебе, мужчины не разрешали своим жен­щинам со мной кувыркаться.