Гусман из Тарифы

Я стою на стене моей крепости, ветер развевает седые пряди волос и бороды. Погода здесь всегда отличалась ветреностью — хороша для морских прогулок. И сейчас я вижу внизу целое толпище разномастных кораблей: изящные, как ребек, яхты, узкие спортивные фелуки — и с недавних пор эти. Широкие и плоские доски под косым мавританским парусом.

Мавры. Их земля отчётливо видна в ясную погоду, какая здесь бывает нередко: четырнадцать… как их… километров по прямой. Пять-шесть британских морских миль. Бритты обитают здесь неподалёку, гнездятся на своей скале, будто тамошние обезьяны — единственные дикие обезьяны в Европе. В мои времена и сами бритты, включая их необузданного короля Львиное Сердце, были гораздо более дикими и неприрученными. Человечество мельчает.

Это мавры возвели здесь, неподалеку от Кадиса и Севильи, свою крепость и назвали по имени одного из главных своих грабителей: Тарифа, город Тарифа аль-Малика. За что нелегко быть благодарным: однако я благодарен.

Один я, гранитный, стою во дворе замка с позеленевшим бронзовым клинком наперевес. Другой я, надо думать, обратился в горельеф на крышке фамильной усыпальницы: почию рука об руку с верной супругой такого же сурового замеса, что и сам. Хотя, возможно, мой прах так не перевезли из Гранады, под стенами которой я погиб: время было суровое.

В любом случае, ни там, ни там, ни в каком-нибудь третьем месте меня настоящего нет. Привидение нередко бывает привязано к тем камням, которым отдано его сердце. И к той земле, что его пленила и опутала чарами.

Нет, первыми были очарованы мавры, едва переплыв через узкую полосу солёной воды. Их поманила к себе богатейшая, по сути ничья земля — зелёная, плодородная, с неисчислимыми богатствами в недрах, — и они приложили все усилия, дабы извлечь её из-под власти готских королей. Ну да, почти что моих предков — только лично я такими предками не слишком горжусь. Я не королевских кровей, слава Всевышнему: всё моё добыл сам. Мои деды не облагали простой иберийский народ непомерным налогом, не бахвалились конкубинами, как король и его приближённые, и, возможно, поддержали архиепископа Севильи, когда тот благословил пришлых мусульман на войну против готских варваров, что уже порядком надоели всему оседлому населению.

Мы, готы, ведь сами были завоевателями. Так обычно и бывает: родиной для тебя становится то последнее место, откуда тебя не вышибли силой.

Честно говоря, я не уверен, что в моих жилах нет ни крови местных иберов, ни известной доли «чернил», то есть крови других завоевателей, мавров. Как и в жилах любого истинного испанца, предки которого скакали из веры в веру наподобие блох и нимало тем не смущались. «Очищаться, очищаться — все ослы к тому стремятся», — пели уличные мальчишки во времена сеньоров Сервантеса и Лопе да Веги, когда исконности крови стали придавать непомерное значение. В мои времена, когда властвовали «короли трёх религий», такого не было и в помине.

Возможно, всё это отчасти объяснит историю, которую я собираюсь вам поведать, — я, градоначальник и комендант замка, или кастильо, носящего моё имя. Castillo de Guzman el Bueno. Знаменитый леонский рыцарь по имени Алонсо Перес де Гусман и по прозванию Добрый. Ныне — бессменный страж Тарифы.

Итак, начнём — затейливыми чужими словесами, чтобы вам, мой безымянный слушатель, не было скучно.

«Эта история срывается со струн всех севильских гитар, страстные хрипловатые голоса певцов фламенко возрождают её так же часто, как легенду о злополучной донье Каве, любовь к которой подняла вассала на сюзерена: последнего готского короля. И по всей Андалузии, бывшей земле Ал-Андалус, да что там — по всей Испании перелагают её в стихи, испещряют её знаками страницы книг, изображают в лицах и красках.