Гумбибум и два Эрнеста

Когда гражданин Миленин Леонид Сергеевич, проживающий в квартире номер четыре дома девять дробь два по проспекту Космонавтов, наконец, уяснил, что я не сон и не зеленый чертик, он поинтересовался моим именем, услышал, вздрогнул и спросил, нельзя ли меня называть просто Гумбибумом. "Пожалуйста, пожалуйста", — ответил я. Дело есть дело. Хоть кулаком крестись, лишь бы деньги платил — так здесь, кажется, говорят. Кстати, не вижу смысла в обычае осенять себя крестом, но на Леонида Сергеевича я бы перекрестился. Он был четвертым в моем списке и первым, кто еще не отбыл в отпуск, а только собирался. Поймите меня правильно: зона моих полномочий на этой планете ограничена данным городом. Конечно, и в отпуске клиента не оставят без внимания, но почему прибавку за прилежание должен получить не я? Тем более, дело наше тонкое, на каждой планете свой подходец, ночи напролет за литературой, а Пуппи тоже живая, ей в драной квичке ходить не хочется. Да и пай платить вот-вот, и то-сё, так что отступать от гражданина Миленина я не собирался. И хотите — верьте, хотите — нет, но как только я оказался с клиентом наедине, так сразу понял — контракт будет. По интерьеру ощутил. Судите сами: на стене — всё ещё Че Гевара, но рядышком уже Хемингуэй. И при этом первый весь запыленный, а второй ещё не выгорел, хоть и напротив окна висит.

Вообще, конечно, планетка эта для фирмы клад, Первое дело, гуманоидами населена. А у гуманоидов всегда с эмоциями поярче. Порой даже готовый концентрат — пакуй, знай себе, и прямиком на склад. Плюс с развитием у них не вполне, все ещё социальные гармонии ищут. А раз гармонии нет, значит и скрытая социальная активность в избытке. Вам не понять, что такое «СОЦАК-Экстра», а вот на Курчане за это… да что там говорить: одним словом, золотое дно. Клиент оказался умницей. Понял не сразу, зато согласился, не раздумывая.

Условия стандартные: контракт на месяц с правом опровержения, работа по ночам, отдых днем. Ясное дело, днем и воспоминания. Все стрессы беру на себя. Конечно, есть риск. А я разве не рискую? Случись что с клиентом — расквалифицируют на составные. Но вообще-то для фирмы такие клиенты — клад. В курсе земной психологии не зря на интерьер нажимают. Ему ведь сколько лет? Тридцать. Уже все понял, а поверить страшно.

Ну, как, дорогой, готовы? Как то у Вашего классика — "тварь дрожащая или право имею?" Имеете, милый, имеете, только права не даются, они покупаются. Сядьте поудобнее, не двигайтесь, я вас психопощупаю. Так. Щекотка сейчас пройдет. Ну, аванте, камарада!

…Взвизгнув на повороте, канули в ночь воющие машины черногвардейцев, а Лео всё не мог собрать силы, чтобы хоть бы приподнять голову из липкой жижи, затопившей кювет. Где ребята? Сквозь разорванную трассерами тьму всё бежал и бежал Артуро, прошитый очередями, но ещё кричащий. Артуро больше нет. Наверное, нет и Антуана. Но Абуль-Футух, но Моника, но Санчес — неужели тоже?…

Группа "8 сентября — Возрождение" перестала существовать. Видимо, и в Вальпарадисо явки провалены. Провокация? Или спецслужбам очень повезло? Какая разница? Лео медленно поднялся на ноги и, бросив бесполезный «каскадо», побрел по дороге к окраинам, даже не стараясь прятаться. Один в поле не воин. Сейчас у него не было сил даже ненавидеть. Только невероятная пустота. Ещё утром он сидел дома у Санчеса и рядом была Моника. Ребята разошлись кто куда. Абуль-Футух, кажется, в мечеть, Антуан вспомнил, что давно не был в зоопарке. Когда некурящий Артуро засобирался в табачную лавку, Лео вдруг понял — они все давно догадались о том, что он таил даже от себя. И не нужны стали слова, когда они с Моникой остались вдвоем. А спустя два часа, деликатно постучав, появился Антуан. За ним — остальные. И вот тогда-то, за пять минут до выхода, когда Санчес уже подогнал джип, и ребята начали в последний раз проверять оружие, Лео вдруг ощутил настоящее счастье.

По-прежнему было твердое знание: Черная Гвардия должна уйти, народ обязан стать свободным, дело Восьмого Сентября, втоптанное в грязь — победит. Но знание это, воплощенное в матовых стволах «каскадо», теперь укрепилось Моникой — не растворилось, а именно укрепилось. Революция стала Моникой, а Моника — Революцией. И никогда еще Лео не испытывал такой любви к угнетенному народу: ведь дочерью этого народа была Моника. И это было счастье! А когда ворота казармы оказались наглухо закрытыми и с вышек хлестнули тяжелые пулеметы, это все равно оставалось счастьем: стрелять, стрелять, стрелять и чувствовать, как дергается в руках надежный горячий «каскадо». И рядом была Моника. Сейчас Лео понимал, что до сумерек они смогли выстоять только на порыве; группы «Бета» и «Гамма» уже прекратили сопротивление, стрельба в Южном и Северном кварталах утихла, а они еще отстреливались — до самой темноты, пока все не сломалось: отход, затем бегство. И грязь на обочине дороги…