Гримуар

Воображение подобно Солнцу, свет коего неосязаем, но может поджечь дом, если пройдет сквозь линзу. Воображение правит жизнью человека. Если человек напряженно думает об огне, то он сам охвачен пламенем; если он думает о войне, он вызовет войну. Все зависит лишь от того, может ли воображение человека стать Солнцем, то есть от того, способен ли он в совершенстве вообразить себе то, что желает. Так сказал великий ученый и маг Парацельс, и под этими строками я готов подписаться.

За мной, Читатель, за мной! Я покажу тебе воображаемый мир. Этот прекрасный мир ты более нигде не увидишь, кроме как здесь. Так давай же окунемся в безбрежный океан воображения. Здесь все: волшебство, магия, приключения. Все, что волнует и привлекает тебя. Так вперед!

Ранним утром в год одна тысяча шестьсот третий от Рождества Христова по дороге, ведущей прочь от славного града, что называется Прага, ехали два путника. Солнце по-весеннему нежарко припекало, а потому путники были довольно тепло укутаны в необычные для иных земель, кроме чешской, хламиды, напоминающие одновременно туники гордых римских патрициев и сутаны священнослужителей. Подобные одеяния могли бы вызывать недоумение, однако же местные жители, по преимуществу селяне, везущие в Прагу на продажу добытые тяжким трудом дары природы, едва завидев наших путников, тотчас ломали перед ними шапки, кланялись, а когда путники проходили мимо, часто-часто крестились. Ведь одеяния на путниках были не чем иным, как университетскими мантиями, столь полюбившимися в последнее время жителям пражского района, прилегающего к Староместской площади, что у церкви Девы Марии Снежной, более известного как улицы Колдунов. Селяне справедливо полагали, что лучше уж лишний раз поклониться — спина, чай, не обломится, — чем навлечь на себя гнев мага. Тогда уж и урожая не будет, и скотина плодиться перестанет, и торговля не пойдет, да чего там, даже, упаси нас Господь, жена так обозлится, что хоть из дома беги. А потому жители окрестных деревень старались быть крайне почтительными с путниками.

Наши герои ехали на осликах, милых кротких созданиях с узкими мордочками и длинными ушками, что неторопливо трусили по успевшей уже высохнуть под весенним солнцем дороге. Шаг их был преисполнен некоего благоговейного трепета и крайнего внимания, оказываемого седокам. Видимо, умные животные понимали, что везут не каких-то там школяров-недоучек, регулярно производимых Пражским университетом, но ученых мужей, склонных к созерцательному образу жизни, а потому не терпящих тряски. Изредка один из осликов останавливался около роскошных репейников, только-только зазеленевших у края дороги. Тогда сидящий на нем путник легонько ударял ногами, обутыми в сапоги, по округлым бокам осла, и тот, недовольно прядая ушами, устремлялся далее прочь от репейника, представлявшегося сладким угощением лишь таким кротким тварям, как ослики.

Одному путнику на вид было уже более пятидесяти лет, его аккуратно подстриженная небольшая борода уже серебрилась сединой, что делало мужчину похожим на благообразных библейских мудрецов с полотен фламандских живописцев, ставших с недавнего времени столь модными в Европе. Мантия мужчины была оторочена мехом, а на голове красовалась маленькая меховая шапка, укрывавшая от ветра голову с начавшими еще в юности удлиняться залысинами, делавшими более обширным и без того высокий лоб. Зоркий взгляд из-под очков скользил по открывавшимся путнику красотам местного пейзажа, достойного кисти самых великих живописцев. Так как дорога наших путников лежала на север, то красивые долины, представшие их восторженным взорам, оттенялись горным хребтом, вместилищем богатств Чехии, коими она так знаменита. Хоть мужчина и выглядел очень уверенным, однако внимательный Читатель, верно, подметил, что сидел он на ослиной попоне весьма неустойчиво, видимо из-за большей привычки к кабинетному креслу.