Граница

Annotation

Кое-что о лихих девяностых и плодах в середине зимы.

Глава 1

Граница

Глава 1

Зоя стоит за прилавком. Крытые ряды не отапливаются; холодно, как в девятом круге. Перед Зоей выложены половинки тыкв, морковь, мелкие апельсины. В банках перетертая с сахаром облепиха, рядом – свежие ягодки. В руке Зоя держит ломкие коробочки физалиса. Закликать покупателей она не умеет. Смущается, когда кто-то подходит и начинает задавать вопросы:

– Откуда это у вас посереди зимы?

– Вкусная облепиха-то?

Вкусная, конечно. Зоины щеки розовеют.

Рядом рубит свиную голову Леха. Леха хороший парень, но соседство с мясником немного нервирует Зою. «Оставь уши!» – кричит Лехе кто-то из постоянных покупателей. Тот хмыкает, кивает, отирает руки о забрызганный бурым передник.

– Облепиха! Свежая?

– Свежая, – отвечает Зоя.

– А физалис почем?

– Не продается.

Физалис нельзя продать, можно только подарить. Да и ни к чему это. Увидит покупатель, как физалис светится – может испугаться.

– Тогда облепихи грамм двести.

Зоя взвешивает, аккуратно расправляет влажные банкноты, добавляет к уже заработанным и перетягивает резинкой. Покупательница уходит, а Леха стучит по прилавку, привлекая внимание.

– Покурим?

Курят долго, оттягивая момент возвращения за прилавки. Леха задирает голову, выпускает в морозный воздух тонкую молочную струйку и вполголоса матерится.

– Ты чего?

– Не тем я занимаюсь, Бойцова, – Он всегда называет Зою по фамилии. Говорит, что так проще.

– В смысле? – Зоя глубоко затягивается, выдыхает, на миг Лехино лицо пропадает в густом дыму.

– Денег нет, будущего нет.

– Не начинай. Тут у всех так.

– У всех-не у всех, а я так больше не хочу. Может, я б тебе предложение сделал, Бойцова, будь у меня денег побольше. Свадьбу бы сыграли, детей завели.

– Ты пьяный, что ли?

– Дура, – смеется Леха.

А на следующий день не приходит на рынок. Рядом с оранжевым прилавком Зои пусто, серо и железно. Забытый топор воткнут в колоду, на поддонах грязные разводы. Торговля идет лучше: свиные головы и ножи не отпугивают мамаш с детьми и других чувствительных покупателей, но Зоя чувствует странную пустоту. Зря она вчера так.

– Тыква настоящая?

– Попробуйте.

Перочинный нож отхватывает от рыжей мякоти кусочек. Мужчина в пуховике нюхает, мнет, кивает головой.

– Беру.

– На здоровье, – желает Зоя, шурша упаковочной бумагой.

А за ним уже стоит другой покупатель.

Все лучшие решения – спонтанные. Зоя знает это, потому что у нее есть физалис. Выходи во тьму ночи или в туман, или в ливень, который стоит стеной, и физалис начнет светиться. Главное – не заглядывать после этого в глаза-облепихи. Опасно. Интуиция и свет подскажут, знание же слепо и беспокойно.

Темнеет на улице рано. День прибавляется, но неохотно, с зимней ленцой. Ночь Зое на руку. Она стоит в переулке, лицо скрыто колючим шерстяным шарфом, физалис трепещет от ветра. Вот-вот загорится скрытое в коробочке ядро.

– Ну же.

Физалис подчиняется. Луч разрезает синюю от снега пустоту, ведет через переход с навсегда застывшим красным человечком на светофоре, петляет между домами. Под сапожками хрустит. Совсем не страшно. Раз физалис светится, никому не суждено увидеть Зою.

Она запоминает дорогу, читает название улицы: «Краснооктябрьская», номер дома, номер квартиры. Проводит пальцем по дермантину, в который упирается луч. Кладет пакет у двери, на стену вешает листок на скотче: «Поправляйся». Пусть Леха думает, будто Зоя считает, что он приболел. Интуиция говорит обратное.

И Леха приходит, но не один. Молодые бритые наголо ребята в куртках из кожзама шествуют по рынку. «Все, – говорит соседка слева, с которой Зоя общается очень редко. – Докатилось и до нас». Зоя кивает. Видимо, и впрямь докатилось. А что поделать? Времена такие. Без заляпанного кровью передника Леха смотрится почти что модником. На руке поблескивают часы. Подходят ребята к каждому торговцу, голоса не повышают, но Зое и без того ведомо, что им нужно. Как это там в газетах пишут? Крыша? Глупое слово.

На свой прилавок Леха не смотрит. Отворачивается. Уши его краснеют, то ли от холода, то ли от стыда. Зоя прижимает физалис к груди.

– Откуда это у тебя облепиха в декабре? – спрашивает один из молодых рэкетиров.

– Своя.

– Ну раз своя, делиться будешь. А то время неспокойное нынче. Мы в обиду своих не дадим.

Зоя расправляет упаковочную бумагу, но парень смеется.

– Не облепихой делиться, красавица. Наваром.

– Оставь ее, – говорит вдруг Леха.

– Чего это?

– Я ее знаю. Нет у нее денег, да и вообще. Чудная она.

– Телка твоя, что ли? – Парень щурится. – То-то гляжу, так долго в этой дыре продержался. Ну, раз так...

Он кладет в рот облепишинку и идет дальше. Леха задерживается, словно хочет что-то сказать, но не находит слов, машет рукой и следует за другом. Зоя вздыхает. Легкие деньги только кажутся таковыми. Кто знает, чем расплатиться за них придется? Это пока никому в городке не до молодежи, вставшей на скользкую дорожку. Что будет через месяц? Год? Пять, десять лет? Надо бы взглянуть огненными глазами. Но страшно.