Граница дозволенного

Дверь лифта бесшумно скользнула вверх. Она каждый раз напоминала гильотину, отсекавшую Никаса в его кабинете от реального мира за дверью. К счастью для мужчины инструменты по отрубанию частей тела давно остались в прошлом. Его встретили лампы, утопленные в потолок кабинета. Они следовали выверенной линией вдоль пустых стен винно-красного цвета, образуя призрачные конусы света, старавшиеся прогнать ночь за стеклянную стену небоскреба, добавлявшие глубины не только помещению, но и, благодаря игре теней, его цветовой палитре. Детские воспоминания о семейном поместье, на стенах которого не оставалось места от портретов удалых пращуров и различных красочных пейзажей Земли прошлого, напрочь отбили у Никаса желание чем-то осквернять простую чистоту вертикальных поверхностей тех мест, где он обитал. Звуки шагов гасил разложившийся по всему многоугольному пространству мягкий узорчатый ковер. Наверное, последний на целой планете в подобном отменном состоянии. И для Никаса он являлся еще одним поводом для гордости. Такая обыденная некогда вещь теперь мало кого интересовала. Нынче ковер считался пережитком давних сытых дней даже у тех, кто мог теоретически себе его позволить. Однако никто не решался тратить время и ресурсы на подобное нерациональное приобретение. Весь оставшийся мир предался аскетизму, стараясь выстроить светлое будущее на основе парадигмы тотальной экономии и переиспользования. Именно поэтому абсолютно все, кто впервые заходил в этот кабинет на аудиенцию, по-настоящему удивлялись находившимся тут вещам. Что Никаса одновременно и смешило, и вдохновляло. Был ли гость членом правления или подчиненным – все без исключения читали расположенные в этих стенах знаки, понимая, чего стоит хозяин кабинета и сколько сил сосредоточено в руках мужчины.

Он встал у стола, вырезанного забытым мастером десятки и десятки лет назад из сорта дерева, давно уничтоженного пагубным влиянием человечества на природу. Подобные столы, во всю сопротивлявшиеся времени, обитали в небольшом электронном каталоге, насчитывающем меньше десятка позиций. И Никас потратил действительно много ресурсов, чтобы заполучить свой экземпляр. Излишество? Но ведь сложные времена не должны заставлять человека закрывать глаза на истинное искусство и красоту. А на сегодняшний день подобные вещи превратились в атавизм. Только не в этом кабинете и не у этого человека! Никас, хотя ему и вменяли расточительство с гордыней, знал одно: окружая себя подобными символами, он становился выше любого равного ему в глазах остальных, что решало исход переговоров в его пользу.

Взгляд мужчины уперся в собственное отражение в огромном окне. Кабинет находился в старом здании из бетона и стекла, и поэтому его окна занимали одну из четырех сторон помещения от потолка до пола. Отражение в точности, без искажений повторяло свой оригинал: высокий молодой человек с аккуратно уложенными пышными волосами; подтянутый; одетый в деловой костюм, замещенный в современных гардеробах и рабочего, и члена правления унисекс-комбинезоном; с проницательными глазами, в которых собеседнику виделся неугасающий молодецкий огонь. Выпирающая грудь делала Никаса похожим на галеонную фигуру, мчащуюся впереди всего корабля навстречу неизведанному новому. Его распирала энергия и наяву, и в отражении.

А за толстым стеклом в темноте поздней ночи открывался вид на умирающий город увядающего человечества, по-тараканьи копошащегося на практически мертвой планете. На остатках цивилизации, фактически на ее мусоре, накопленном за тысячи лет в излишке. Вся панорама отчетливо представала перед взором благодаря скудному освещению за спиной. Там простирался некогда шумный и огромный город, чьи огни ранее стелились мигающим ковром прямо до горизонта. Вон видны уходящие к небу черные зубья давно покинутых и разрушаемых временем высоток на фоне чуть более черного неба. Их вид вдруг напомнил Никасу одно воспоминание из детства: частично раскрошившиеся зубы его прадеда, среди которых виднелись и металлические штыри от имплантов, которыми родственник улыбался маленькому правнуку, находясь на смертном одре. Прадед совсем не боялся смерти. Его потомок следовал показанному примеру.

У подножия башни кипела суетная жизнь людей-трутней. Там внизу они спешили кто домой со смены, чтобы наесться высокобелковой пищи, лечь спать и начать день заново, а кто, уже отоспавшись, бежал к своему рабочему месту, предписанному ему давным-давно еще при распределении чуть ли не в детском возрасте. И с каждым днем мужчины и женщины, парни и девушки старели на глазах. В двадцать пять большинство выглядело в полтора раза старше. Любой из них без оглядки на мир вокруг трудился ради одной цели – чтобы жил если не он, то хоть кто-то другой.