Градгродд

На земле уже появилась свежая зеленая травка. На деревьях лопнули почки; окутывая сучья и ветки, высовывались зеленые язычки — скоро все вокруг будет выглядеть как наивные рисунки земного ребенка с рождественскими елками. Так весна опять пробуждала к жизни все живое, произрастающее в южном полушарии Дапдрофа.

Но все же по земным меркам климат Дапдрофа вовсе не был каким-то особенно мягким. И хотя юг уже полностью находился во власти теплых ветров, на севере было промозгло и дождливо. Опершись на костыли, старик Альмер Эйнсон стоял на крыльце своего дома, с улыбкой глядя на распускающиеся деревья.

Даже несмотря на слабый ветерок, самые тоненькие веточки едва покачивались — гравитация на Дапдрофе была больше земной. Эйнсону не сразу удалось к этому привыкнуть, но со временем он перестал обращать внимание даже на то, что спина его ссутулилась, грудь впала, а мозги и вовсе немного перекосились.

К счастью, его не одолевало желание вернуть прошлое, что порой многих выбивает из колеи еще до достижения зрелого возраста.

Весна пробудила в Эйнсоне лишь смутную ностальгию да слабое воспоминание о детстве, которое проходило среди листвы, более чувствительной к ласковому апрельскому ветру, дующему к тому же за сто световых лет отсюда. Эйнсон стоял на пороге и наслаждался величайшей человеческой роскошью — полным отсутствием мыслей в голове. Это была его сороковая весна на Дапдрофе.

Он праздно наблюдал за утодихой Квекво, плавно ступающей меж салатных грядок под амповыми деревьями, чтобы опустить свое тело в живительную грязь. Амповые деревья, в отличие от других на участке Эйнсона, были вечнозелеными. На них гнездились четырехкрылые белые птицы, как раз собравшиеся взлететь, когда Эйнсон обратил на них свое внимание. В полете они походили на гигантских бабочек, отбрасывающих свои огромные тени на дом, на котором и без того темнели их силуэты.

Друзья Эйнсона, повинуясь вдохновению (посетившему их, по всей видимости, первый и последний раз в жизни), попробовали создать произведение искусства, нарушив белизну стен разбросанными невпопад неясными очертаниями крыльев и туловищ, зовущих за собой куда-то ввысь. Подвижность рисунка как будто заставляла низенький домик приподниматься, сопротивляясь гравитации. Но это было лишь иллюзией. Неопластиковые балки изрядно прогнулись, а стены заметно накренились.

Даже сильное зловоние от мусорной кучи было совсем домашним. Пока Эйнсон принюхивался, его грог — охотник за паразитами, — дотянувшись до него, почесал ему голову. Эйнсон повернулся к нему и пощекотал черепок этому ящерообразному существу. Он понимал, чего на самом деле добивался грог, но перспектива присоединиться к компании Снок-Снока Карна и Квекво Киффул с их грогами и валяться в грязи в этот час, когда всего одно солнце светило в небе и было весьма прохладно, не больно-то ему нравилась.

— Я замерз. Пойду в дом, полежу, погреюсь, — крикнул он Снок-Сноку на утодианском языке.

Молодой утод глянул на Альмера и вытянул две из своих конечностей в знак того, что понял его.

«Слава Богу!» — подумал Эйнсон.

Даже после сорока лет изучения языка утодов, тот казался Эйнсону еще полным загадок. Он не был уверен в том, что не сказал: «Вода в река холодная, пойду в дом приготовлю ее». Издать нужный свист, сменяющий крик, было далеко не простым делом, ведь у него только одно дыхательное горло, тогда как у Снок-Снока — целых восемь.

Эйнсон развернул свои костыли и вошел в дом.

— Знаешь, его речь становится все менее и менее понятной, — заметила Квекво. — А ведь мы с тобой потратили столько сил, чтобы научить его говорить. Он абсолютно несовершенный механизм, этот мэнлег. А ты не заметил еще, он стал медленнее передвигаться?

— Да, мам, я тоже это заметил. Да он и сам все время жалуется. И все чаще и чаще упоминает какую-то боль.

— Да. С мэнлегами сложно разговаривать — у них такой ограниченный словарный запас, а возможности голоса вообще мизерны. Но я уловила из того, что он пытался сказать мне прошлой ночью, что, будь он утодом, ему бы сейчас было уже под тысячу лет.

— Надо ожидать, что он вот-вот начнет разлагаться.

— Да, и мне кажется, что грибок на его голове, начиная белеть, это только подтверждает.

Снок-Снок наконец-то улегся в чудесную липкую грязь, напротив огромной симметричной массой вздымалось то, что представляло собой его мать. Ловко цепляясь и облизываясь, гроги ползали по их телам. Под умеренно теплыми лучами солнца лужа издавала невероятное зловоние. Благодаря грязевым ваннам, кожа утодов обогащалась ценными маслами и становилась эластичной.