Государево дело

– В Семь Тысяч Сто Двадцать Седьмое лето Господне[1] ходил Великий государь, Царь и Великий князь Иван Федорович в поход на нечестивых датчан, Христа забывших, и, по диавольскому наущению, творивших разбой, непотребство и всякое разорение чинивших православным.

С Божьей помощью войско христолюбивого государя супостата одолело, и воеводство датское на острове Эзель, именуемого так же «Саарема», разорило и разграбило. А Великий государь брату своему королю Кристиану, написал, что если тот хочет жить с ним в братской любви и полном согласии, то пусть не ходит больше войной на Русское царство и тогда, де, будет меж нами мир.

А коли он этого кроткого увещевания не послушает, и в богомерзкой гордыне опять с войной пойдет, то пусть на себя одного пеняет, а хулы Небесам возносить не смеет, ибо доселе оружие Наше было счастливо, а если с Нами Бог, то кто же на ны?

– Что, так и написали? – хмыкнул я, дослушав чтение Клима Рюмина.

– Слово в слово, – подтвердил думный дьяк.

– Н-да, изящный стиль, что тут скажешь!

Глава Посольского приказа в ответ только пожал плечами, дескать, не нами заведено, не нам и переиначивать. К тому же, по совести говоря, он прошедшим походом и сам доволен. Как-никак именно он в плену сидел, хоть и виноват в этом был покойный Карл Юхан Юленшерна, а вовсе не датский король, неосторожно предоставивший убежище шведскому изгнаннику. Убедившись, что возражений больше нет, Рюмин продолжил:

– Одолев супостата, Великий государь возвратился в Москву привезя с собой царицу Катерину, царевича Дмитрия Ивановича и царевну Евгению, коих король датский по дьявольскому наущению через море не пропускал, отчего государь наш в превеликой печали был, лишь на единого Господа уповая.

То, что мне читает думный дьяк – ни что иное, как «Куранты» – первая русская газета. Ну, до настоящего средства массовой информации этому куцему листку с отпечатанным на нём текстом ещё далеко, но, как говорится, лиха беда – начало! А вот кто я такой… Когда-то давно, звали меня Иван Никитин и был я самым обычным человеком, пока не умер… Странно звучит, правда?

В общем, легенда о переселении душ оказалась не такой уж и выдумкой и моя душа, или, если угодно, сознание очутилось в теле захудалого немецкого принца, которого, совсем некстати, собирались предать суду за злостную приверженность ереси и без излишних сантиментов сжечь, чтобы другим было неповадно.

Я, разумеется, бежал, скрывался, странствовал, и кончилось всё тем, что меня с отрядом таких же отчаянных парней занесло на раздираемую Смутой Русь. Ну, а там именно меня и выбрали на Соборе 1613 года царем, а вовсе не Мишу Романова, как в том варианте истории, который я, хоть и не очень хорошо, знал.

Очень приятно, Царь!

– Отец, какой необычный в этом дворце Тронный зал! – подбежал ко мне сын.

Да, сын. В промежутках между битвами, походами и кутежами, я ухитрился жениться и завести двоих детей, это я сейчас только про законных. Есть еще и другие, грешен. Зовут его – Карл Густав. Женушка постаралась. Вообще-то она самая настоящая принцесса и дочь короля. Пока я воевал на чужбине, она воспитывала детей, управляла моим княжеством – Мекленбургом. Иногда у меня складывалось впечатление, что Катарина Шведская (так её зовут) прекрасно обходилась бы без меня и дальше, так что необходимость переезда в Москву её не особо обрадовала. Ну да ничего, скоро у моего сынишки будет ещё и русское имя. Дмитрий.

– А ты много видел тронных залов? – улыбнувшись, спрашиваю у своего наследника.

– В Стокгольме, в Берлине, в Гюстрове, в Шверине, – начинает перечислять он, деловито загибая пальцы. – Теперь вот в Москве.

Говорим мы, естественно, на немецком. Точнее Мекленбургско-Померанском диалекте, на котором разговаривают в нашем герцогстве. Русского языка новоявленный царевич, к сожалению, не знает. Катарина не озаботилась, а я далеко был. Но нельзя сказать, чтобы образованием юного принца совсем не занимались. Помимо немецкого, он свободно говорит на шведском, несколько хуже на польском, достаточно хорошо понимает латынь и немного французский. А ведь ему всего семь лет!