Хозяйка города

Она была живая — из плоти и крови. Только иногда по привычке бродила по улицам ночного города, вслушиваясь в не-мёртвые голоса подворотен и брошенных строек. Она ещё помнила — каково это, когда пережидаешь день в каком-нибудь подвале, когда не бьётся сердце, а в жилах вместо крови — речная вода. Когда прячешь лицо в тени капюшона, чтобы не напугать припозднившихся прохожих.

Днём Надя была живая — как все. Она ехала в переполненном вагоне метро — как все, — занавесившись от мира музыкой из наушников. Она возвращалась домой — до темноты — и опять старательно делала вид, что она человек. А по ночам её невыносимо тянуло обратно.

И иногда ей приходилось напоминать себе: «Я живая». Больше не было надобности прикрывать ржавое пятно на щеке — оно исчезло. Надя рассматривала собственные руки, убеждаясь, что под тонкой кожей не проступают арматурные кости.

На тёмных улицах у неё остались друзья: мальчик, убитый отчимом, пёс, брошенный хозяином, калека, преданный друзьями, и женщина, которая жила на кладбище. Надя знала, что больше никогда их не увидит.

Сабрина чутко спала и наверняка слышала, как Надя неприкаянно бродит ночами по дому. Скрипят половицы, шелестят занавески на окнах. Сабрина делала вид, что не замечает.

Старый дом и сам был полон голосами. Надя не любила оставаться в нём одна, а если и приходилось — зажигала везде лампы, включала телевизор и музыку погромче. Так не-мёртвые голоса делались тише, и она снова притворялась человеком.

Она следовала всем правилам. По средам обновляла защитные символы над всеми дверями и окнами дома — рисовала чёрным карандашом. И в тех местах, где карандаш касался деревянных панелей, пахло горелым, и в воздух поднималось облачко темноты.

По субботам Надя проверяла безлицых тряпичных кукол. Они висели по две в каждом из четырёх углов дома. Каждую неделю она снимала их, штопала вытряхивала пыль из шерстяных волос. Придирчиво проверяла, не завелось ли в набивке чего неприятного, вроде соседского проклятья или случайного залетевшего паразита-аурала, и вешала охранительниц обратно.

Все предосторожности работали, и не-мёртвые больше не приближались к её дому. Ночные голоса постепенно стихали, и Надя думала, что понемногу превращается в нормального человека. Днём она радовалась. А ночью опять сидела на последней ступеньке лестницы, изо всех сил прислушиваясь к шороху потустороннего города. Ей казалось, что город подмигивает ей жёлтыми глазами фонарей.

Он не желал её отпускать.

Беззвучно ступая по скрипучим ступенькам, к ней спустилась Сабрина. Села рядом, чуть касаясь ногой Надиной ноги.

— Плохо?

Согреваясь её близким теплом, Надя покачала головой. В комнате, пронизанной фонарным светом, было достаточно светло, чтобы Сабрина могла разглядеть её лицо и не поверить скупому жесту.

— Может, тебе уехать из города?

Она хрипло отозвалась:

— Не получится. Он не отпустит меня, вот увидишь.

— Давай ты просто попробуешь?

Тряпичные куклы над дверью закачались, будто их дёрнуло сильным порывом ветра. Погас и снова зажёгся фонарь на перекрёстке. Надя усмехнулась и ткнулась лицом Сабрине в плечо. Дорогого стоит, когда в мире живых тебя кто-то ждёт. Ради этого можно жить дальше.

Надя сидела над полусобранным чемоданом, покачивая на ладони телефон. Из открытого окна доносились радостные детские вопли, и одуряюще пахло цветами. Было так жарко, что Надя сидела на полу в майке и шортах, и всё равно по телу под майкой текли ручейки пота.

Она бросила телефон на кровать, вынула из чемодана тщательно уложенное платье, расправила его. Синие розы на белом фоне, корсажные косточки в лифе, короткий пышный подол. Она мечтала, как наденет его на неторопливую прогулку по чужому городу, чтобы обязательно маленькие кафе на набережной и свежий ветер теребил подол. Куда его теперь?

Брошенный на кровать телефон противно запищал. Надя покосилась в его сторону и не шевельнулась. Трель затихла, раздалась снова, потрезвонила секунды три и опять замерла. Заиграла ещё раз.

Надя со вздохом поднялась и подцепила телефон с покрывала.

— Я слушаю.

Ничего ей не хотелось слушать, но это должно было когда-нибудь прекратиться.

— Надя, ты имеешь право на меня сердиться, но будь разумным человеком.

— А когда у разумного человека путёвка в санаторий на море, а его вызывают на работу, это как называется?

На том конце провода Антонио тяжело вздохнул.

— Я уже всё тебе объяснил. Если хочешь поругаться — приезжай, поругаешь меня лично.

Она смотрела на платье — скомканные синие розы на полу, — и внутри тоскливо ныло.

— Я тебя ненавижу.

— И это тоже расскажешь. Приезжай.

Она вздохнула, не находя, что ответить. Как ни крути — приказ старшего по званию есть приказ, даже если высказан извиняющимся тоном.

— Хорошо.

На полянке перед домом загорала Сабрина. В такт её дыханию тихонько шевелились ветви яблонь. Когда хлопнула входная дверь, Сабрина обернулась.

— Всё-таки вызвали?

— Угу.

— Смотри, может, Антонио понадобилось то, чего никто кроме тебя сделать не может. Ты ценный сотрудник.