Горизонты без конца

Его охватило упоительное чувство полета, стремительного движения, скольжения над высокотравьем, цветами… Пардус ощущал всем телом бархатистую кожу Рыжика, игру упругих мышц под нею, чувствовал, как буйная радость скачки, переполнявшая четвероногого друга, переливается в его тело. Ветер обвевал разгоряченное лицо мальчика, ерошил пепельно-серую гриву волос. Остро и пряно, как после дождя, пахли травы и цветы, колебались холмы с кустами. Испуганный заяц кубарем выкатился из-под копыт коня и, закинув уши на спину, серым комочком исчез в разнотравье. Брызнула вода степного ручья, и ликующий клич Пардуса слился с радостным ржанием Рыжик. Пардус напряг руку, которой обнимал шею коня.

– Тише. Спокойно…

Рыжик перешел с галопа на тихую рысь, потом на медленный шаг и остановился около небольшого озера, густо заросшего камышом, лилиями, кувшинками.

Пардус соскочил с коня и растянулся на берегу возле воды. Конь, не спеша, забрел в озеро и долго пил зеленовато-прозрачную воду, густо настоянную на степных растениях, а потом принялся щипать траву.

– Хорошо мы с тобой пробежались, – сказал Пардус коню, забрасывая руки за голову. – Совсем как люди степи. – Он поднялся и протянул Рыжику кусок густо посоленной лепешки: – Вот тебе. А теперь беги к своим. Да и мне пора в стойбище. Эх, посадить бы на твоих братьев моих братьев и махнуть туда, где небо опускается на степь, – продолжал Пардус, задумчиво, ласково поглаживая жесткую черную гриву коня. – Любые просторы наши, даже длинный соляной путь станет коротким. Но… – Серые глаза Пардуса потемнели. – Матери не разрешат. Нехорошо будет, если они узнают, что я сажусь тебе на спину, что ты меня носишь… Иди к своим!

Рыжик переступал передними ногами в черных чулках и, казалось, прислушивался к словам мальчика. Пардус медленно побрел к стойбищу, а конь, срывая на ходу лакомые верхушки трав, ушел в степь.

Стойбище располагалось на узком мысу, на лесистом берегу реки. Мыс круто обрывался к воде с двух сторон, а с третьей, там, где он переходил в равнину, стойбище ограждал частокол из бревен с высоким земляным валом. В частоколе был проход, который на ночь закладывали бревнами.

Длинные приземистые хижины с глинобитными стенами и двускатными крышами из жердей, камыша и веток стояли по вытянутому кругу, образовав двор с несколькими каменными очагами, на которых в теплое время года готовили пищу. Здесь же стояли небольшие глинобитные сарайчики с плоскими крышами, в которых хранились зерно, мясо, конопля, шерсть, шкуры. На конопляной бечеве, натянутой между шестами, вялилась на солнце рыба, добытая этой ночью. Под стеной одной из хижин, в тени, молоденькая девушка терла зерно в зернотерке. Это была ровесница Пардуса – Козочка.

– Старшая мать спрашивала тебя, – сказал она Пардусу, не поднимая головы. – Мать собрала племя поливать поле.

– И охотников? – переспросил Пардус.

– И охотников, и мастеров – всех, – кивнула Козочка. – Ручей совсем пересох. А дождя все нет и нет…

– Надо было сеять в другом месте, – недовольно проворчал Пардус. – Поближе к лесу, где источники. Говорили же ей…

– И клыкастые истоптали бы посев, съели зерно, – возразила девушка. – Около леса посев трудно уберечь.

– А охотники на что? С хорошим оружием они прогнали бы клыкастых. А в лесу можно собирать ягоды, орехи, грибы, – сказал Пардус. – Если больше охотиться, бортничать, тогда и зерна меньше нужно.

– Что ты говоришь! – испуганно всплеснула руками Козочка. – Зерно – это жизнь племени, его сила! Так говорит старшая мать.

– Старшая мать, старшая мать! – досадливо поморщился Пардус. – Только и слышишь: «старшая мать». А что она понимает в охоте?

Он вошел в сумрак хижины. Внутри она была разделена глиняными перегородками, не доходящими до потолка. Входы из одного помещения в другое были завешены камышовыми циновками, которые при необходимости можно было забросить на поперечные балки, вмазанные в глиняные стенки. Такие же циновки из камыша, веток и травы покрывали глиняный пол. Сейчас, когда в хижине никого не было, они лежали кучей у стен, где ночью на шкурах спали взрослые и дети.

У входа в хижину возвышались две глиняные печи, напоминающие широкие кувшины. В большое отверстие внизу печи клали дрова, а в круглые дыры на верхушке выходил дым. Такие же отверстия для дыма были и в стене хижины, но повыше, под самым потолком.

– Ты бы пошел на поле, помог матерям и сестрам, – заглянула в хижину Козочка. – Матери будут сердиться, если ты не придешь.

– Пусть сердятся, – пожал плечами Пардус, – они всегда чем-то недовольны. Лучше Пардус пойдет, поищет кабана. Их много в ближнем лесу. Они могут потравить посевы. А поливать – это занятие не для охотника.

– Старшая мать сказала: все должны помогать посеву.

– Так Пардус же и собрался помогать! – ухмыльнулся мальчик. – Если кабаны потравят посев, поливать будет нечего. Так что я пошел.