Год крысы. Видунья

В конце весны дела вески стали до того плохи, что жители посовещались, скинулись и наняли путника.

Двадцать сребров.[1] На двадцать развилок. Вопросы составили заранее, споря так, что общинная изба дрожала.

– Про колодцы, про колодцы спросите! – горячился шорник, маленький щуплый мужичонка, то подпрыгивая за плечами весчан, то пытаясь втиснуться меж столпившихся вокруг стола с почерканным списком.

– Да вписали уже, уймись, – добродушно отмахнулся голова злосчастного Приболотья. – Вон, вторым сверху.

– Вы не так вписали! Надо не «где», а «стоит ли»! А уж потом, если одобрит, «где», «сколько» и «глубоко ли»!

Поправили.

Зима выдалась гадкая, бесснежная. Озимые померзли, пошли в рост так редко, будто не зерно сыпали, а картошку сажали. По весне таять было нечему, даже речка из берегов не вышла, чуток их подмыла – и все. Яровые пришлось сеять в почти сухую землю, из которой до сих пор не проклюнулось ни единого ростка. Огороды спасал только ежедневный полив, но когда ведра начали царапать днища колодцев…

– И про мою белую корову выяснить надо! – ревниво вклинился лавочник. – А то три дня уже перенашивает, вдруг неладно что?

– Подождет твоя корова, – цыкнул кузнец. – Сначала – общее дело, а потом уж ерунда всякая.

– Это моя Сметанка-то ерунда?! – взвился оскорбленный до глубины души хозяин. – А кто по осени канючил: продай да продай теленочка, хочу такую же коровку молочную?

– Нашел время вспоминать, – смутился сосед. – Тут бы курей прокормить… Потом отведешь путника в сторонку и спросишь. За отдельную плату.

– Ах так?! Шиш тебе тогда, а не телку! Нарочно на городской рынок погоню!

– Ой-ой-ой, расхвалился щами из неубитого зайца! Может, твоя корова там давно уже копыта отбросила.

– Так, – гаркнул голова, разводя руки, а вместе с ними – готовых сцепиться спорщиков, – или говорите по делу, или выметайтесь отсюда оба!

Драчуны притихли, исподлобья кидая друг на друга неласковые взгляды.

– А если в город на заработки податься? – с надеждой предложил старший сын головы, дюжий шебутной парень, которому давно опостылело скучное весковое житье. – Сколотить шабашку, пройтись вдоль Камышовой Змеи… Может, плоты по ней погонять, в прошлом году за каждый сплав по шесть медек[2] платили.

Отец сердито на него зыркнул, однако вопрос добавил. Отпускать молодежь невесть куда ему очень не хотелось: нарвутся еще на каких разбойников или, распустившись без родительского присмотра, сами в них подадутся. Но если другого выбора не будет…

Наконец вопросы сочинили, утвердили и тщательно переписали набело, на всякий случай – три раза. Одну бумажку голова свернул трубочкой и запихнул под широкий пояс, остальные раздал мельнику и кузнецу.

– При себе держите, – строго велел он. – Чтоб потом не было «на стол положил, а коза в окно голову сунула и сжевала».

Недоволен остался только молец, отказавшийся даже войти в избу (хотя мог бы подсказать что дельное, мужик-то умный!). «Выбор, – бурчал он, – ниспосылается нам Богиней во испытание, и препоручать его наемному видуну грешно!» Упрямый старикан даже запер молельню, чтобы не оскорблять животворную статую видом нечестивцев. Ничего, припасы кончатся – откроет. Своего-то огорода у него нет, да и выпить молец не дурак, особенно на халяву.