Глаза цвета шоколада

Калеб Фолкнер отхлебнул скотч прямо из бутылки и снова взглянул на валентинку, которую вертел в руке. Появилось желание сжать кулак и скомкать этот яркий кусок картона, украшенный красивой витиеватой надписью и тонкими кружевами. Но мысль о том, что эта изящная вещичка совсем не виновата в том, что та, которой она предназначалась, оказалась очередной подколодной змеёй, остановила злобный порыв.

«И эту тоже маме подарю, – решил мужчина, откладывая валентинку в сторону. – В конце концов, уж она-то действительно моя любимая женщина, так почему бы и не подарить ей сразу две?»

Злость отступила так же быстро, как появилась, оставив позади себя пустоту. Всё, что он чувствовал сейчас – лишь досаду от того, что его планам не суждено было сбыться. Сердце его, мёртвое вот уже десять лет, было холодным. Поступок Марджери не коснулся его, так же, впрочем, как и сама Марджери. Та, которая когда-то заставляла его сердце учащённо биться, уже десять лет покоится в могиле, унеся сердце Калеба с собой. И никаким Марджери этого не изменить.

Вздохнув, Фолкнер сделал ещё один глоток, ощущая, как дорогой скотч приятно обжигает горло и  согревает внутренности, и невидящим взглядом уставился в окно. Таким был его план на ближайшие часы, которые он проведёт в дороге – напиться и ни о чём не думать. Как объяснить маме, что появление внуков, о которых она так мечтала, снова откладывается на неопределённый срок, он подумает завтра.

Резкий толчок дал ему понять, что поезд тронулся. Наконец-то. Прочь из этого города! И чем скорее, тем лучше.

Перрон за окном очень медленно стал уходить вправо, вместе с фигурами провожающих, которые махали руками и платочками, некоторые шли рядом с вагонами, продолжая прощаться. Фолкнер пожал плечами, откинулся на спинку дивана, уткнувшись взглядом в противоположную стену купе, и сделал ещё один глоток. Происходящее за окном было ему неинтересно.

Ухо машинально ловило привычные шумы вокзала – сколько таких вокзалов он посетил за последние годы? И не сосчитать. Постоянные разъезды были одной из составляющих его бизнеса – предприятия Фолкнера были разбросаны по всей стране. Конечно, он вполне мог бы управлять ими всеми, сидя в своём кабинете в головном офисе, расположенном в Чикаго. В конце концов, теперь, после изобретения телеграфа, это стало вполне возможным. Но Фолкнер сознательно не хотел оседать на одном месте. Во-первых, он любил быть в курсе всего происходящего, «держать руку на пульсе». А во-вторых – загоняя себя работой, он по вечерам падал в кровать и спал, как убитый, и это был единственный способ избежать кошмаров. Впрочем, в последнее время они приходили всё реже, то ли благодаря усталости, то ли время вступало в свои права. После женитьбы Фолкнер собирался сменить образ жизни, осесть в Чикаго и заняться семьёй и детьми, о которых давно мечтал. Видимо, теперь и это тоже откладывается на неопределённый срок.

Непривычные звуки вплелись в шум вокзала. Раздались испуганные вскрики, проклятия, какая-то женщина завизжала. Почувствовав лёгкий интерес к происходящему, Фолкнер выглянул в окно медленно двигающегося поезда.

По перрону, вдоль состава, бежал мальчишка, ловко маневрируя среди провожающей публики. Но не он вызвал подобную реакцию толпы, а пара гнавшихся за ним громил, которые пёрли напролом, расталкивая людей, кого-то даже сшибли с ног. Мальчишка поравнялся с окном Фолкнера и его отчаянный взгляд на секунду пересёкся со взглядом мужчины. У того перехватило дыхание. Огромные глаза цвета шоколада, словно взглянули на него из прошлого. «Он мог бы быть моим сыном», – эта мысль заставила Фолкнера похолодеть. Перед его мысленным взором появилось крошечное восковое личико, выглядывающее из кружев и цветов, укрывающих тельце, лежащее в маленьком гробу. Он не знал, какого цвета глаза были у его сына, малыш так и не сделал ни единого вдоха, но почему-то Фолкнер был уверен – он унаследовал глаза Пруденс, своей матери, которая последовала за их сыном спустя два дня, сгорев в родильной горячке. И вот уже десять лет они покоились на семейном кладбище Фолкнеров, все трое – его жена, его сын и его сердце.

Воспоминание пронеслось в голове Фолкнера за секунды, и, очнувшись, он рванул дверь своего купе.* За это время мальчишка убежал вперёд, спрыгнул с закончившегося перрона, но продолжил бежать по насыпи рядом с поездом, а его преследователи почти поравнялись с купе Фолкнера.

Дальше он действовал чисто инстинктивно, не думая. Под ноги первому из преследователей полетела бутылка скотча тридцатилетний выдержки, которую Фолкнер держал в руках. Столкнувшись с поверхностью перрона, она буквально взорвалась, окатив преследователя дождём из брызг и осколков. Машинально отшатнувшись, тот врезался в своего приятеля, и оба здоровяка кубарем покатились по перрону. «Напиться не удастся», – мелькнуло в голове у Фолкнера, в то время как набирающий скорость поезд начал обгонять парнишку, так и бегущего вдоль состава.