Гагарина, 23

 Албасты сидела на скрученной коряге в тени раскидистого карагача. Маленькая с дублёной серой кожей, сущность казалась обломком толстой ветки причудливой формы.

 Другие джинны считали соплеменницу уродливой, потому что не была ей дана красота и кровожадность сестёр, настоящих правильных албасты – высоких, мощных, с крупными клыками. Их большие груди мешками свисали до земли, а длинные пальцы заканчивались чёрными когтями. И горе тому, кто попадался на пути злобных фурий, – разорвут, сожрут в считаные минуты.

 Эта же албасты была горбатой карлицей с впалой грудью и перекрученными, как ветки саксаула, руками. Волосы паклей свисали на глазки-бусинки, нос кривым огурцом почти лежал на щели беззубого рта. В общем, та ещё красавица. Добрые родственники звали её Мок, что означает гадость. Обидное, конечно, прозвище, но албасты не роптала и, неся его по жизни, даже испытывала некое мазохистское удовольствие.

 Из-за своей физической немощи она не могла нападать на жертву, поэтому питалась страхом, злобой и прочими дурными эмоциями, в избытке исходящими от людей. По иронии судьбы именно нестандартность, за которую Мок презирали соплеменники, помогала ей оставаться незаметной: маленькая, она буквально растворялась в окружающей среде как хамелеон, а ещё умела наводить морок и превращаться при необходимости в серую тряпку. Передвигаясь быстро и бесшумно, албасты всегда носила с собой палку-посох, чьи магические свойства не раз выручали из беды. А вот остальным джиннам, таким же как она, сущностям нематериального мира, пришлось убраться подальше: высоко в горы; в бескрайние малолюдные казахские степи; зарыться глубоко под землю.

 Не так давно Мок спустилась с гор, у подножия которых раскинулся посёлок Трикотажный. Он образовался, как можно догадаться из названия, вокруг прядильно-трикотажной фабрики. Посёлок был зелёным, уютным и обрастал хрущёвками, давая возможность людям иметь отдельное жильё с тёплым туалетом и ванной.

 Мок нравилось это место: здесь она сыта, летом можно ютиться на деревьях, зимой – в подвалах, а со временем, если повезёт, в чей-нибудь дом подселиться. В общем – жизнь удалась!

Наблюдая за спешащими по своим делам людьми, Мок заприметила девушку, которая каждое утро и вечер проходила мимо её летней резиденции – старого карагача. Кокон, видимый лишь джиннам, обволакивал фигуру молодухи. Сначала он был еле заметным, но постепенно уплотнялся, источая запах тоскливого страха, и так манил, так манил…

 В день, когда кокон созрел, Мок решилась и, вытянув палку, покрутила ею над головой проходившей внизу девушки. От слегка подрагивающей субстанции отделилась струйка, зацепилась за кончик посоха и намоталась на него большим шаром сладкой ваты. На всё ушло несколько секунд. Страдалица, поглощённая своими мыслями, даже не замедлила шаг. Мок начала неспешно, растягивая удовольствие, заглатывать добычу. «М-м-м… Какой необычный привкус! А девица-то беременная!» – подумала албасты с непонятным ей возбуждением.

***

Елизавета Барановская приехала в Трикотажный по комсомольской путёвке. В школе Лиза была ленивой троечницей, в родной белорусской деревеньке одна перспектива – работа на свиноферме да замужество с пьющим Колькой-трактористом. Выбор женихов небогатый: в белорусских деревнях война выкосила почти всё мужское население, и двадцать лет мирной жизни проблему не решили.

Тётя Лизы, работавшая машинисткой в областном комитете ВЛКСМ, в один из приездов на выходные рассказала о разнарядке в Казахстан, на трикотажную фабрику, где не хватало молодых работниц. Во время войны посёлок, где находится предприятие, был в глубоком тылу. Парней там много, дают комнату в новом общежитии. В общем – это возможность племяннице найти своё женское счастье.

Лиза загорелась желанием быстрее уехать. Отец с матерью были против: лишняя пара рук в хозяйстве очень нужна, но тётка встала на сторону племянницы, и уже через несколько дней поезд увёз Лизу в светлое будущее.

На новом месте сперва всё складывалось удачно. Отучившись полгода в фабричном ПТУ, она начала работать. Было радостно и волнующе: весёлые подружки по молодёжной общаге, танцы, кино, комсомольский задор и святая вера в «прекрасное далёко» с лихвой компенсировали скромную одёжку, дешёвые духи, причёски, густо смазанные сахарной водой за неимением лака для волос. Все были одинаково бедными и счастливыми.