Этика

Имя Петра Алексеевича Кропоткина (1842–1921) ассоциируется в нашем сознании прежде всего с отечественным анархизмом, возникшим в недрах революционного народничества. Действительно, в 1876 году, после смерти М. А. Бакунина, именно он стал признанным теоретиком и пропагандистом анархии. Однако многогранность и незаурядность личности П. А. Кропоткина не могут быть сведены только к этой стороне его деятельности. Его пытливый исследовательский ум плодотворно работал во многих направлениях. Политика и история, социология и философия, география и этнография, сельское хозяйство и кооперация, литература и этика, блестящая публицистика, проблемы образования и воспитания, история науки и политэкономия — вот далеко не полный перечень предметов, в развитие которых он так или иначе внес свой позитивный вклад, ставший достоянием человеческой культуры.

С точки зрения обывательского сознания такие люди и их поведение непонятны. Он мог сделать блестящую военную карьеру при императорском дворе, но предпочел ей службу в рядовом казачьем полку в Сибири. Его научные исследования по физической географии Сибири и Дальнего Востока получили признание в научном мире, ему предлагали пост секретаря Российского географического общества, но он не воспользовался возможностью сделать карьеру ученого. В чем причина столь неординарных поступков, вызывавших недоумение и раздражение его родных и знакомых?

Природа щедро наделила П. А. Кропоткина недюжинным умом и редкостным трудолюбием, способными реализоваться в любой области человеческой деятельности, но одновременно она одарила его и чрезвычайно чутким и отзывчивым сердцем, которое не выносило разлада между личным благополучием и несправедливостью и злом, окружавшими его. Именно этот нравственный разлад души заставил его отказаться сначала от удачной военной, а потом и научной карьеры и отдать все силы и талант делу борьбы с существующим общественным злом — делу, которое не сулило лично для него ничего, кроме невзгод и лишений, поскольку этим выбором он ставил себя в конфронтацию с власть предержащими.

В этой своеобразной позиции самопожертвования, которая была характерна для лучших представителей революционного народничества, не было ни грана тщеславного расчета. Если бы таковой и имелся, то они легко могли бы удовлетворить его и в рамках существовавшего строя. Как справедливо отмечал П. Л. Лавров, оценивая современное ему состояние русского общества, «недеятельность при виде стеснения развития безнравственна. Участие в организации, стесняющей человеческое развитие, преступно»[1].

Были, конечно, среди революционных народников и люди типа С. Г. Нечаева (организатора тайного общества «Народная расправа», автора «Катехизиса революционера»), для которых революционная борьба была, возможно, единственным способом реализации их честолюбивых замыслов, но, повторим, для П. А. Кропоткина это был осознанный нравственный выбор уже сложившегося человека. Его выбор не был проявлением и максимализма молодости: он все пропустил через собственное сознание, взвесил все «за» и «против» и до конца жизни не изменял выбору своей судьбы.

И здесь сразу встают весьма сложные вопросы: как соотносятся этическая теория П. А. Кропоткина и его нравственная позиция? Является ли теория отражением личного нравственного опыта автора, или она продиктована более общими целями и задачами? И, наконец, какое значение его этическая теория и личный нравственный выбор имеют для современности?

Попытаемся ответить на эти вопросы, учитывая существование подчас прямо противоположных оценок социалистического идеала и отношения к тем, кто стоял у истоков формирования различных его вариантов.

Мы не случайно упомянули о социалистическом идеале, ибо изначально он и возник как чисто этический идеал справедливого общества, ставший знаменем различных социальных сил и революционных движений, каждое из которых вносило в него свое содержание и понимание. Их объединяло общее недовольство порожденной капитализмом пропастью между бедностью и богатством, политическим господством одних и угнетением и бесправием других. Зло было очевидным, а иллюзии лозунгов буржуазной революции «свобода, равенство и братство» были еще достаточно свежи. И это явное несоответствие действительности провозглашенным буржуазией лозунгам порождало резкую критику существовавшего строя, его институтов, экономической и политической системы. Поэтому в устах многих теоретиков социализма категории «справедливость», «равенство» выдвигались не только как социальные и экономические требования, но и как этические нормы, выступавшие в качестве фундамента будущего общества, гаранта гармонизации альтруистических и эгоистических устремлений его представителей.