Еще раз о литературной шутке (собрание эпиграфов)

Георгий Левинтон

Как я пытался показать в названых (в сноске 1) статьях, одним из важных признаков литературной игры и связанной с ней атмосферы шутки была «взаимность» — умение не только шутить над другим, но и быть объектом чужой (а иногда и собственной) шутки, готовность к постоянному обмену «уколами». Напомню, что это слово традиционно употребляется и применительно к шутке, выпаду, остроте («Только я Ахматовой уколы / Двадцать три уже считаю года»)[3], и, с другой стороны, — как фехтовальный термин, означающий поражение, удар рапирой. В игре каждый из участников/​собеседников («агонистов») то наносит, то испытывает эти не всегда безболезненные уколы («последней звезды безболезненно гаснет укол»)[4], то есть выступает по отношению к этому действию то в активной, то в пассивной, страдательной роли. В этой связи любопытен пример связанный с М. А. Кузминым.

Как известно, Мандельштаму принадлежало только название стихотворения «Tristia» («Я изучил науку расставанья»), название всей книги принадлежит Кузмину как члену редколлегии издательства «Petropolis». Такого рода «распространение» названия одного стихотворения или рассказа на целую книгу представляет собой распространенную модель озаглавливания сборников, но в стихотворении это название (чья семантика отражается в лексике стихотворения: «В простоволосых жалобах ночных», «Когда подняв дорожной скорби груз[5], / Глядели вдаль заплаканные очи, / И женский плач <…>») имело вполне конкретную функцию — отождествление «говорящего», первого лица или «лирического героя» с Овидием. В качестве названия книги[6] оно тоже, разумеется, отсылало к Овидию, но при этом буквально повторяло название книги же, тогда как в первом случае выступало в качестве «сборной цитаты», в соответствии с тем, как само стихотворение описывает и ночь накануне изгнания[7], и одновременно какие-то другие ночи, «когда любовник в тишине путается в нежных именах…», для которых Овидий выступал в качестве прецедента.

Запись Мандельштама на экземпляре «Tristia» (видимо, собственном): «Книжка составлена без меня против моей воли безграмотными людьми из кучи понадерганных листков»[8] — вообще говоря, кажется несколько преувеличенной. Едва ли он всерьез считал Кузмина и даже Я. Н. Блоха, героя «Поэмы об издательстве»[9], «безграмотными людьми» (что же касается понадерганных листков — не связана ли эта формулировка с оглавлением «Кипарисового ларца»?). Не менее существенно и то, что он сохранил название книги в составе сборника «Стихотворения». Таким образом, его реакция, возможно, вовсе не обязательно означает, что он считал название неподходящим: она вполне могла быть вызвана какими-то неявными коннотациями этого названия.