Эрхегорд. Сумеречный город

Прошло три года с тех пор, как я покинул родной дом. Цель моих странствий была близка. Сейчас, когда восточная граница Земель Эрхегорда осталась позади, можно было ненадолго забыть об опасностях, с которыми я столкнулся на пути в этот край. Однако воодушевления я не испытывал. Отчего-то сейчас, сидя на циновной козетке в приемном зале, я думал лишь о теплых подушках на вааличьем пуху (они ждали меня в «Нагорном плесе»). Впрочем, настоящих причин для воодушевления пока что не было. Приблизившись к цели, я теперь должен был идти вслепую, не зная, в каком направлении сделать следующий шаг. Это не могло не удручать.

– Комендант лично возьмет у вас письма, – предупредил меня стражник.

Привстав, я коротко кивнул и вновь тяжело опустился на козетку. Стражник остался в дверях и больше не проявлял ко мне интереса.

Кроме нас двоих, в приемном зале никого не было. В центре на возвышении стоял трон наместника. Вдоль стен тянулись пустые лавки для гостей. С высоты крестового свода опускалась громоздкая, вырезанная из монолитной глыбы карнальского камня сферическая люстра. От нее в разные стороны тянулись крепежные цепи, каждую из которых держали потолочные изваяния воинов – они потонули в нервюрах, застыли в напряжении всех сил.

Запрокинув голову на твердый подголовник, я старался побороть сонливость. Вспоминал, как еще этим утром ехал через горные поля, не зная, когда доберусь до стен Багульдина, да и смогу ли вообще до них добраться.

Кажется, я проникся всеобщим унынием. По телу растекалась слабость. Окруженные туманом, всеми позабытые, жители Багульдина – от простых булочников на Ярмарочной площади до гвардейцев в парадной форме на входе в ратушу – погрузились в липкое оцепенение. Их не тревожили ни события последних недель, ни слух о гибели очередных гонцов в Целиндел.

Еще в Харгое, приграничном городе, меня предупредили, что путь к Багульдину опасен. Год назад подходы к нему стало затягивать туманом. Поначалу сообщение продолжалось без помех, а в прошлом месяце, когда туман окончательно сгустился, пропало сразу два посыльных разъезда. Узнав, что я тороплюсь и не намерен задерживаться на границе, местный распорядитель посоветовал не съезжать с брусчатки, ориентироваться на сигнальный огонь Багульдина и вручил мне связку служебных писем, которую должен был забрать ближайший разъезд.

– Зачем рисковать своими людьми? – пояснил распорядитель, заметив мое удивление.

– А если я потеряюсь в пути?

– Это будет прискорбно.

– Прискорбно… – тихо повторил я, когда Харгой остался далеко позади, а вокруг меня, несмотря на ранний час, повисли бледные сумерки – так началась мгла.

До Багульдина я добирался больше трех суток. В прежние дни, по словам распорядителя, этот путь даже у груженых подвод занимал около восьми часов. Причиной моей медлительности были туман и путаные изгибы дороги.

Въехав на косогор, я был вынужден остановиться. Спустился с козел, зажег масляный светильник на гартолле[1] и дальше вел лошадей за повод. Когда излучина дороги становилась слишком крутой, приходилось со всей силы тянуть их в поворот.

Туман позволял без страха смотреть в обрыв, начинавшийся сразу за обочиной, но я поднялся высоко и понимал, что там – гибельная пропасть.

Это был странный сухой туман. Словно клубы дыма, только ничем не пахнущие, не тревожащие глаза. В нем было тепло и по-своему уютно. К тому же он поглощал звуки – в нем пропадали и цокот копыт, и скрип рессор. Я погонял лошадей криком, но едва слышал самого себя. Чувствовал, как под ногами перекатываются камешки, но не различал ни скрежета, ни даже простого шороха.