Энтомоптер

Хуже всего дело обстояло с трубками. Правда, на Подгорной улице жил Яшка Баглай, одноногий мальчишка страшной силы. Он нигде не учился, дружил только со взрослыми, и у него всегда можно было достать резину для рогаток, настоящий порох и эти самые трубки. Только за все нужно было Баглаю платить. Меняться он ни за что не соглашался. А у нас никогда не было денег. Нам не давали родители. Поэтому трубки мы доставали другими путями. Но эти пути были ненадежны, и трубки, которые попадали нам в руки, были тоже ненадежны: или слишком тонкие, или из какого-то хрупкого металла. Они быстро засорялись или лопались, когда молотком надо было сплющить конец, и ничего путного из них, конечно, не получалось.

Только Юрка Блинов раздобыл где-то отличную медную трубку толщиной с указательный палец. И у него все получилось, как надо.

Сначала он расплющил один конец трубки и загнул его под прямым углом. Потом для надежности он залил этот конец трубки внутри у загиба свинцом. Слева от загнутого конца просверлил крохотное отверстие для затравки. Рукоятку выточил из дубового корневища. Трубку уложил в специально выдолбленный желобок, а загнутый хвост врезал в рукоять для упора. Затем толстой медной проволокой, наматывая ее виток к витку, намертво притянул трубку к рукоятке.

Мы видели подобные пистолеты в нашем краеведческом музее. Порох в них насыпался горстью, забивался бумажный пыж, горстью же отмеривалась дробь, и все снова крепко-накрепко запыживалось. Грохот, наверное, получался, как от охотничьего ружья. И руку, наверное, так подбрасывало вверх, будто ее с размаху ударяли снизу. Это были тяжелые дуэльные или боевые пистолеты, и делались они парами, на заказ, известными в то время оружейными мастерами, и хранились они в дорогих деревянных футлярах, обтянутых кожей снаружи и выложенных бархатом изнутри.

То, что получалось у нас, запросто называлось самопалами. Били эти самые самопалы дробью или мелкими камешками шагов на десять-пятнадцать и хранились в тайниках под крыльцом, или в сараях, или на чердаках, чтобы не нашли родители.

В воскресенье на Юркином дворе мы осматривали новенький самопал. Он весил не меньше килограмма и длиной был около тридцати сантиметров. Но рукоятка так удобно сидела в кулаке, что веса почти не чувствовалось.

- Да-а... это штука! - с завистью сказал я, прицеливаясь в забор. Зарядить бы его настоящим порохом...

Борька Линевский подкинул самопал на ладони, заглянул в медное дуло и покачал головой.

- Нельзя порохом. Разорвет.

- Почему?

- Потому. Смотрите. - Борька показал на чуть заметную трещину у загиба трубки. - Вот здесь он лопнет.

- Дай сюда, - сказал Блин, отбирая у Борьки самопал. - Там вот настолько свинцом залито, - показал он пальцами. - А это не трещина, а просто вмятина. Понимать надо.

- Ну-ка, покажь! - И самопал перекочевал к Тошке Федорову.

- Ничего не разорвет. Такую трубку чтобы разорвало? Чепуха это, - сказал Тошка. - В нее две коробки спичек засадить можно, и ничего не разорвет. Да если бы у меня такая трубка...

- Сейчас мы его попробуем, - сказал Блин, засунул самопал за пазуху, и мы отправились в Затишье.

Место постоянных наших сборов находилось на самом краю города, за огромным желтым зданием педагогического института в глубоком овраге, вырытом речкой Шалушкой.

Вернее, это была даже не речка, а ручей, который журчал на дне десятиметрового глинистого ущелья. Склоны ущелья сплошь заросли колючим тёрном и боярышником, и спуститься к воде можно только тайными мальчишескими тропками.

От края оврага до самого Затишья, где был пединститут, тянулись огороды, а правее, у дороги на поселок Кенже, за полуразрушенной оградой, белели кресты кладбища.

Спустишься на дно оврага - и будто никогда на свете не было города, будто попал ты в тропические джунгли, кругом только кусты, ветви которых переплелись между собой, да над головой бледное от жары небо.

Рассказывали, что в овраге водится много змей. Но, честное слово, мы никогда ни одной не видели. Лягушек там было полно, это верно, и под вечер они орали так, что глушили человеческий голос. А вот змей не было.

Мы спустились к самому ручью, в то место, где кусты росли не так густо, и Борька установил на глинистой круче мишень - фанерину с несколькими нарисованными углем кругами, а Блин начал заряжать самопал. Он достал из кармана пузырек с черным порошком, комок ваты и спичечную коробку с дробью.

- Порох? - вцепился Борька в пузырек с порошком. - Где достал?

- Убери руки! - сказал Блин. - Где взял, там уже нет. Он зажал самопал между коленями, стволом вверх, потом зубами вытащил из пузырька пробку и всыпал в ствол сразу чуть ли не половину пороха.

- Ты что, сдурел? - сказал Борька. - Надо чуть-чуть. Это же "Сокол", настоящий охотничий!

- Без тебя знаю! Не из таких стрелял, будь уверен! - сказал Блин, забивая в ствол толстым гвоздем вату.

Мы знали, что когда Блин в чем-нибудь уверен, спорить с ним так же бесполезно, как, например, с телеграфным столбом.