Электорат

Владимир Дрыжак

ЭЛЕКТОРАТ

Электоратом Кузькин стал на другой день после штурма Белого дома. Сам он, правда, об этом еще не подозревал.

Нет, Белый дом Кузькин не штурмовал и в рядах защитников не стоял по той простой причине, что жил он отнюдь не в Москве и даже не в Санкт-Петербурге. В том городе, где жил Кузькин, были всякие дома: купеческие, дом политпросвящения, крайком и прочие. Дома были красные с разводами, цвета речной волны после аварийного сброса, цвета хаки и других неброских оттенков спектра радуги. Но Белого дома в этом городе исторически не сложилось ни одного.

Разумеется, если бы в тот день Кузькин выпил больше, его можно было бы уболтать на штурм, скажем, Капитолия. А с трехсот грамм на штурм не тянуло. В трезвом же виде меньше, чем на Зимний Кузькин был не согласен. Из принципиальных соображений.

У некоторых может возникнуть ложное впечатление, что Кузькин - алкаш. Нет. И никогда им не был. И отец Кузькина не был алкоголиком, и дед не был. Выпить любили - а кто не любит? А чем еще заполнить трудовой досуг?

Наш Кузькин венчал собою целую плеяду Кузькиных и им подобных, на плечах которых с незапамятных времен держалась мать Россия. С утра понедельника и по вечер пятницы включительно он пахал, как трактор, на своем бульдозере. Случались, конечно, проколы гусениц, разные, там, нештатные ситуации и тому подобные самовольные отлучки. Но чтобы, извините, нажравшись как свинья, сесть за рычаги и утюжить окружающие заборы и садовые участки - этого не было. Кузькин твердо знал: работа - это работа. Она тяжкий крест, святая обязанность, долг каждого гражданина перед Партией, Правительством и лично Ильичом. И что с того, что партия превратилась в какую-то унылую аббревиатуру, а Ильичи кончились? Я не буду работать, ты не будешь работать, он не будет, а кто будет? Папа Карла Маркса?

А вот с вечера пятницы и до утра понедельника - вы меня извините! На то она и Конституция...

Семейная жизнь Кузькина складывалась нормально. Конечно, когда он "под газом" вваливался в свою квартиру, жена кричала, рыдала и угрожала, обзываясь всякими словами. Кузькин терпел. А что, она должна кидаться ему на шею, что ли? Если же супруга хваталась за скалку или, паче чаяния, за утюг, Кузькин с боем прорывался в туалет, запирался там и, сидя на унитазе, читал газету. Вернее, ее отдельные части. А еще точнее, отдельные части разных газет.

Писали разное. Но самое удивительное - и Кузькин это отметил - именно в такие сорбные моменты ему становился понятным весь политический расклад в верхних эшелонах. Очевидно было, к чему клонят демократы, чего добиваются коммунисты, кто завел страну в тупик, а кто, наоборот, выводя ее из этого тупика, толкает в пропасть. И где корни коррупции было ясно, как дважды два. Более того, становился очевидным источник организованной преступности и главный резерв мафии.

Но, однако же, проспавшись, Кузькин с изумлением отмечал свою полную несостоятельность как аналитика всякий раз, когда жена включала телевизор. Кто там прав, кто виноват, кто за кого и во что горазд? Вот ведь выступает нормальный мужик и говорит все правильно и ругает всех чуть ли не матом, а через пять минут другой мужик говорит то же самое, но жена говорит, что он с тем, первым подрался где-то там в Думе...

После другой истории со штурмом, когда Кузькин с изумлением увидел собственными глазами, как наши танки вместо Рейхстага палят в наш же Белый дом, он понял только одно: если так и дальше пойдет, кончится плохо. До сих пор они там, наверху обходились без него, Кузькина, а теперь, видать, уже не могут. Все орут: простой народ, простой народ. Пусть, мол, скажет свое слово. А кто народ? Вот он, Кузькин, и народ. И должен сказать свое веское слово. А что тут скажешь? Спросили бы про бульдозер - он бы им все сказал, что думает. А тут - хрен разберешь...

С другой стороны, если и дальше сидеть, они ведь там поубивают друг друга к чертовой матери. Оно бы, может, и ничего, но ведь на этом дело не кончится. Это Кузькин знал точно. Ему бабка в детстве рассказывала, что пока был царь, шумели,но не убивали друг друга насмерть, а уж как царя скинули - началось. Бабке Кузькин верил - она всю жизнь прожила в деревне и из всех этих коллективизаций, индустриализаций и электрификаций запомнила только одно голодухи. Жизнь для нее делилась на такие периоды: "жить можно" и "голодуха". Что было до революции, бабка не помнила, но по рассказам своей матери дореволюционную жизнь относила к периоду "жить было можно,кабы не война". Имелась ввиду Первая мировая.

Таким образом, политические аспекты жизни в сознании Кузькина имели два источника и две составные части: телевизор и бабкины рассказы. И по мере развития политической жизни в стране бабкины рассказы все чаще и чаще выходили с задворков подсознания на первый план.