Экспериментиум

Ночь, улица, кирпичная стена. Из канализационной решетки поднимаются клубы пара. Сбоку, над тротуаром, нависает изогнутый фонарь, будто тяжелое, спелое яблоко пригибает ветку. Призрачное сияние сбрызгивает древнюю кладку и асфальт — очерчивает небольшую сцену. Посреди ее вытянутая тень. Пахнет сыростью, цитрусовыми духами, гниением, совсем рядом капает вода, и ровным гулом отзывается автострада.

Слышится женский вздох. Скорее ласковый, чем уставший. Тень на стене шевелится и частично разделяется на две. Первая — крупнее, мощнее, видимо, в куртке и брюках, вторая — тоньше и изящнее, с красивым египетским профилем. Волосы собраны в хвост, костюм дамы похож на деловой: юбка-карандаш, жакет, высокие каблуки.

— Кажется, я только этого и ждала весь день, — говорит женщина, и голос у нее низкий, вибрирующий, по-детски восторженный. — Или всю жизнь? Столько раз представляла, каким будет мой… мой… — она запинается, — столько раз выстраивала это в голове, а потом соглашалась на меньшее, думала, ладно, обойдусь, и так неплохо. Нет, плохо, плохо! Как крыса, подыхающая в темном лабиринте. А сейчас хорошо, просто хорошо, и не как… когда люди задыхаются от счастья, а просто тепло и хорошо. Мне хорошо в этом крохотном тупичке, Бог знает где. Будто шла, шла и могу наконец прилечь, могу отдохнуть. Минутка счастья на дне грязной лужи. (внезапно) Хочешь томатный сок? Я купила на обед, но не успела поесть. И бутер еще, такой, в пластиковой коробке. Не хочешь?

— Не хочу. Иди ко мне.

Две тени вновь сжимаются в одну, и она кажется тоньше, напряженней, чем в прошлый раз.

— …постой. Нет, постой, только не целуй, — странным, нервным голосом просит мужчина и отодвигается. — Поцелуешь один раз, и все, назад пути нет. Господи, ты красивая. Красивая. Господи, как меня к тебе тянет. Потому и… Нет, то есть. Не потому. Стой. Да стой же, я тебя прошу: ТАК нельзя.

— О, неужели ты опять за старое? Ну а как иначе, глупыш? Мы не можем в открытую.

— Не можем, — будто эхо повторяет собеседник.

Повисает долгая пауза. Силуэт его подруги роется в карманах, достает сигареты и закуривает. Когда она стряхивает пепел, на стену летят огненные искорки. Порой дует ветер и скулит в жестяных водостоках, как раненая собачонка, — в такие минуты из прически женщины выбиваются локоны, и тени их подрагивают на фоне кирпичей.

— Что ты хочешь сказать? — голос нарочито бесцветный.

— Что все не так, как должно быть.

— Не так? Что не так? Не так хорошо? Не так… — она поворачивается лицом к тротуару, точно думает над следующим словом, а хвостик волос прыгает из стороны в сторону. — Не так прожарено? Недосолили, недоперчили, не полили соусом — что?

— Успокойся. Господи, ты чудная. Ты очень чудная.

— (недовольно) Угу. Зачем ты меня оскорбляешь?

— Нет! — тень мужчины поднимает руку ко лбу. — Не думал даже. Ты что? Я… Ну пойми, мы не можем так видеться. Это не нормально. Мы не должны так.

— Да? Тогда что? — тон собеседницы едкий, вызывающий. — Ресторан? Отель? Париж? Рим? О, придумала: поход в горы. Какие у нас есть горы? Карпаты? Или это не наши? Там нужен загранпаспорт? Нуже…

— Прекрати! — это звучит тонко, скорее, жалобно, чем сердито. — Мы не можем так видеться, это неправильно. ЭТО НЕ-ПРА-ВИЛЬ-НО.

— Что может быть неправильного в чистом и светлом чувстве?

— Оно будет не такое уж чистое и светлое, если мы (смущенно замолкает) перейдем границу.

— Да? Тогда, может быть, не стоило и заикаться о том?

— Что? Ка… Что? Господи, ты невозможная.

— О, теперь я невозможная. А когда-то была «красивая». Как я пала. Прошла жизненный путь среднестатистической жены за три минуты.

— Ты не моя жена! Ты моя сестра!

Наступает тишина, силуэт мужчины ходит из стороны в сторону. Собеседница взамахивает рукой, и о стену, вспыхивая, ударяется сигарета. Взрывается снопом алых искр, переворачивается несколько раз и с шипением падает в лужу.

Женщина говорит тихо, будто себе под нос:

— В некоторых культурах это не помеха. Еву сделали из ребра Адама — она как овечка Долли была. И что? А египтяне только и выходили, что за сестер.

— Ка… Что? Какие египтяне? Нет, ну погоди, как ты себе это представляла? Через пять лет? Через десять лет? Двадцать? Эта же подворотня? Эта? Эта же, потому что рассказать — сама знаешь — нельзя. Через сорок лет?

— Ты сам выбрал эту подворотню. Сам, как и в прошлый раз. А я ничего не представляла. Хоть раз в жизни я не хотела ничего представлять и о чем-то думать. И надеялась, что ты поступишь так же. О, видел бы ты свое лицо. Будто тебе на штаны кипяток вылили.

Мужчина вздыхает и говорит медленно, тщательно подбирая слова:

— Мы не можем сделать это… эту… эти…

— Мы не можем трахнуться?

— Господи, ты меня доведешь! Почему тебе обязательно нужно доводить меня?