Экипаж черного корабля

Это было не в притерпевшихся нам пространствах, хуже того, это происходило даже не в привычные нам времена. И не в те, конечно, когда Вселенная вспухла, выпрыгивая из утрамбованной вакуумной пены, и бросилась завоевывать собой же исторженную протяжность мира. Это происходило во времена гораздо более поздние, когда львиная доля стабильных структур, таких, к примеру, как спиральные галактики, распались на составляющие. Центробежные силы сбросили с них брызги звезд, входящих в корону, а центры их схлопнулись, засасывая массивной черной дырой своего нутра близкие к жерлу солнца, причем не десятками, а миллионами штук, эдакой лавиной пылающего крупнозернистого песка.

Но все эти процессы протекали так долго, так последовательно и незаметно, что для наблюдателя того времени не представлялись какой-то катастрофой — они были естественным состоянием окружающей среды. А звезды, унесшиеся вакуумом от своих мам-галактик в автономное плавание, разбежались друг от дружки так далеко, что равномерно испускаемый ими свет не был способен достигнуть даже ближайшего соседа, по крайней мере в пределах шести звездных величин. Скучное небо окружало в ночную пору большинство миров того времени — безбрежная, не нарушаемая ничем чернота, пустыня, не проколотая булавками звезд. Правда, большинство миров к тому времени тихонько вымерзло, предварительно вскипев, — их центральные светила убавили мощность, сколлапсировавшись в красные карлики или, того хуже, в пульсирующие рентгеном нейтронные точки десятикилометрового радиуса.

Редко в этом море пустоты, одиночества и льда встречались исключения. Некоторые звезды покинули галактические рукава группами, тесными кратными системами и потому были обречены на вечное соседство. Их совместное действо, взаимная энергетическая подпитка и гравитационная связность смогли на некоторое время противостоять воцарившейся во Вселенной энтропии. А в их планетарных мирах, нарезающих окружности и петли вокруг своих солнц, местами еще теплилась жизнь. Странная это была жизнь, и, возможно, деструктивность и хаотичность окружения наложили свой отпечаток даже на самых разумных из местных обитателей. Еще бы нет, ведь они были продуктами природы и воспитанниками среды. У них была психика. Был разум. А причин, для того чтобы он имел странную направленность, хватало.

И однажды ударило, поволокло по трубам судьбы, стукнуло по ушам с сухим кабинетным покашливанием, уставилось в зрачки круглой министерской печатью с угадываемым смыслом шифрованной сути, дунуло в ухо мортирной краткостью телефонной мембраны. И привычный, приевшийся до механического жевания мир вокруг шатнулся, заколол сердечко ностальгией тоскливого ужаса, шевельнул волосы холодом вытолкнутых из черепа потных капель. И ошарашил, саданув с размаху молотом, обух конечной истины. И ожил, запикал в голове нарастающей трелью неподъемный, оттесненный суетностью за линию горизонта колокол рока, гахнул, вынимая внутренности, его оживший язык, а коготки надежды ухватились за последнюю опору неверия, отвернули прозрачность век от распахнутости всасывающей пасти. И зависла над Мальстремом бренность бытия на треснутом ногте, в эмали которого вытравлено жиденькими чернилами, что, мол, обман все и шуточка, учения, только — для выпаривания реакции и для чистоплюйства эксперимента — приближенные к научному реализму. Но недолог, краткосрочен век выхоленного канувшим бытом лакированного ногтя, скользит он по стеклу карнизной гладкости и до жути скоренько тоже аукает в падении. Это все ж таки стряслось…

Всеобщая атомная бойня с высыпанием из закромов всех стратегических запасов!