Его нельзя поджигать

Адам Холланек

Его нельзя поджигать

Пер. М. Пухова

Некий Дюпре, родом из Дельф, всю свою жизнь занимавшийся химией, изобрел огонь настолько быстрый и всепожирающий, что нельзя было ни убежать от него, ни его погасить... Когда стало ясно, что один человек с помощью своего искусства способен уничтожить целый флот или сжечь город, причем не в человеческих силах помешать этому, король запретил упомянутому Дюпре разглашать свой секрет и вознаградил его за молчание. И хотя король вел в то время войну, полную неудач, он боялся умножить человеческое горе и предпочитал бедствовать сам. Дюпре умер и, видимо, унес в могилу свою зловещую тайну.

Ф. М. Гримм (приведено Яном Парйндовским в "Солнечных часах")

Майское солнце в десять утра стоит уже высоко, но Юлии зябко. Она сидит у открытого окна и расчесывает свои длинные белокурые волосы магнитным гребнем: тот мгновенно и безотказно завивает их в мелкие локоны.

Солнце греет так слабо из-за множества пятен, которые покрывают его словно язвы. "Больное Солнце" так именуют это газетчики. Пресса сообщает о панике среди астрофизиков: они полагают, что немалую часть излучения крадет у нашего дневного светила некое неизвестное ранее небесное тело. Этого космического грабителя назвали "Анисолнцем"; вероятно, оно существовало всегда, просто раньше не было столь активным. Настоящий космический рак. Никому не известно, сожрет ли оно Солнце полностью и если да, то когда. Однако дети рождаются уже слабенькими, да и взрослые стали бледнее, тем не менее все против включения искусственных солнц.

Когда неделю назад, вспоминает Юлия, зажгли одно из трех, которыми располагают энергетические власти региона, одно-единственное и всего на какие-то полчаса, на улицы вышли колонны демонстрантов.

Со своего сотого - самого верхнего - этажа она отлично видела движущийся муравейник с пестрыми лоскутками транспарантов. Машины стояли, а толпа заполняла каньоны улиц, ревущая, взбудораженная, даже воздух дрожал от грохота. Никто не хочет поддельного зноя, из-за которого, по словам некоторых ученых, останавливаются сердца, сохнут почки, сминаются печени, а ребенок может задохнуться еще не родившись...

Ученые, ученые, опять эти ученые. Их противоречивые мнения, рекомендации и прогнозы. Плоды их науки: сначала дивные и удобные, но потом оборачивающиеся какой-нибудь гнусностью. Юлия восхищается учеными и боится их.

Но еще больше ей неприятен утренний холод, хотя Солнце - вот оно, в вышине, и на небe ни облачка.

Ей зябко, но она не приказывает окну закрыться. Ведь с нижних террас поднимаются изумительные, истинно майские запахи. Оргия ароматов. Стены зданий сплошь покрыты алым ковром цветов, даже ветвей и листьев не видно. К осени цветы превратятся в сочные, ароматные фрукты. Юлия их любит: и цветы и плоды. У нее романтическая натура. Из четырех стен на нее постоянно льется нежная, печальная музыка, какие-то протяжные жалобы, просьбы, призывы.

Вероятно, именно от музыки у нее мигрень, из-за которой она не пошла на репетицию. Она обращается за помощью к домашнему киберврачу. Раздевается, укладывает на кушетке в ванной комнате свое обнаженное ухоженное тело. Над головой у нее вместо потолка большое зеркало.

Но зеркала сначала не видно. Его заслоняет белая пульсирующая эмульсия. Лишь после повторенного дважды распоряжения оно является взору, и с него слетают тучи искусственных мушек. Скача и ползая по всему телу, они собирают информацию о состоянии организма. Это слегка щекочет, слегка раздражает.

Потом они возвращаются на свое зеркало. Юлия осторожно поднимается. Боль не проходит, хотя мушки не теряли времени даром: ввели своими невидимыми жалами в ее тело нужную порцию лекарств. Юлия встает и громко просит, чтобы помощнику режиссера обобщили о ее недомогании.

Она не сможет прийти, не чувствует себя в силaх.

Домашняя аппаратура должна передать ее слова в театр.

- Но его трудно застать, он все время где-то носится, все время в движении, - возражает компьютер.

- Неправда, - парирует Юлия. - Сейчас он уже на сцене, помогает режиссеру проводить репетицию.

- Ну хорошо, хорошо, - неохотно соглашается компьютер. - Но срыв репетиции... Так не годится, ты могла бы пойти, несмотря на эту свою вечную головную боль.

Юлия сердито захлопывает дверь ванной. Накинув халатик, садится у окна, недоумевая, почему ни режиссер, ни помощник не отвечают, как обычно, узнав о ее болезни, не связываются с ней по видеофону, не выражают ни сожаления, ни беспокойства. Значит, она должна сама, первая позвонить. Значит, должна.

Она выключает музыку, вкладывает в прическу танталово-кремниевый гребень-ментоприемник и слушает по пятой программе пьесы Йедренна. Она не очень хорошо понимает этого автора, зато играет в его пьесе. Пытается сосредоточиться, чтобы забыть о мигрени, но безрезультатно. Ничто не помогает от головной боли кажется, это одна из самых серьезных болезней века. Юлии хочется - ах, как хочется! - отрешиться от мира, который ее раздражает.