Эффект Лазаря

Дьюк почуял запах горелой плоти и паленого волоса. Он чихнул, снова чихнул и заскулил. Его единственный зрячий глаз слезился и болел, когда он попытался открыть его рукой. Его мама была вне. Слово «вне» он мог произнести, хотя не мог бы точно определить местоположение и форму этого «вне» — только знал смутно, что живет на клон-плоту, принайтованном к черному каменному утесу, единственному остатку суши Пандоры. Еще он мог выговорить «Ма» и «горит».

Запах гари усилился. Это его напугало. Дьюк раздумывал, не должен ли он что-нибудь сказать. По большей части он не говорил: мешал нос. Зато он мог высвистывать носом, и мама его понимала. Она свистела в ответ. У них было более сотни таких свистослов, понятных им обоим. Дьюк наморщил лоб. Это движение заставило его толстенький носик развернуться, и он засвистел — по началу вопросительно, чтобы узнать, нет ли ее поблизости.

«Ма? Где ты Ма?»

Он пытался уловить шлепанье босых пяток по мягкой палубе плота, которое он не спутал бы ни с каким другим.

Запах гари заполнил его нос и заставил его чихнуть. Дьюк слышал шлепанье множества ног в коридорах — столько ног ему и слышать-то не доводилось — но ни одни из них не принадлежали Ма. Раздавались крики — все сплошь слова, которых Дьюк не знал. Он сделал глубокий вдох и издал самый громкий свист, на какой был способен. Его тоненькие ребра мгновенно разболелись, а голова закружилась от резонанса.

Никто не ответил. Вход рядом с ним оставался закрытым. Никто не вынул его из-под сбившихся одеял и не прижал его к себе.

Несмотря на боль, вызванную дымом, Дьюк распялил правое веко двумя отростками правой руки и увидел, что комната погружена во мрак, освещенный лишь мерцанием тонкой биомассы коридорной стены. Мрачный оранжевый свет отбрасывал на палубу жуткие отсветы. Едкий дым нависал над ним, как облако, протягивая к его лицу маслянисто-черные щупальца. А теперь снаружи к топоту многих ног и крикам прибавились новые звуки. Он слышал, что за рдеющей стеной волокут и роняют тяжелые вещи. Ужас заставил его свернуться под одеялом в молчаливый комочек.

Дым был влажным и горьким — совсем не таким приторным, как в тот раз, когда обогреватель прожег их стенку. Он помнил обугленный проем в подтаявшей биомассе, ведущий из их комнаты в соседнюю. Он тогда просунул голову в обгорелую дырку и посвистел соседям. Но ведь теперь запах был совсем другой, да и стенка не растаяла.

К внешним звукам прибавилось бурление. Словно котелок кипел на плите — но мама ничего не варила. К тому же звук был слишком громким для варки — громче даже, чем весь остальной шум. Крики приблизились.

Дьюк отбросил одеяльце и вскрикнул, когда его босая нога коснулась палубы.

Горит!