Эхо плоти моей

(Перевод Майи Борисовой)

Палец на курке напрягся, и спокойствие пасмурного утра вдре­безги рассыпалось от винтовочного выстрела. Бесчисленные отзвуки, словно отражения, что множатся в осколках разбитого зеркала, вернулись от горных склонов. Эхо напоминало издевательский хо­хот. Отзвуки возвращались вновь, постепенно слабея, и наконец стихли. Но спокойствие уже не вернулось, спокойствие было разбито.

Небольшая колонна солдат двигалась по грунтовой дороге. При звуках выстрела капитан, шедший во главе колонны, остановил ее и размашисто зашагал назад. Капитану было лет тридцать пять, может быть, сорок. Его лицо могло бы показаться красивым, если бы не застывшее на нем выражение показного безразличия. Поста­новка подбородка и выражение твердого рта выдавали кадрового военного. Годы неутолимой дисциплины пригасили живой блеск глаз, придав им сходство со стекляшками. И все же опытный на­блюдатель мог бы заметить, что лицо капитана — на самом деле искусная маска, свидетельствующая о чем угодно, но не о внутрен­нем спокойствии. Впрочем, сейчас это лицо оживляла гримаса гнева или, по меньшей мере, раздражения.

Капитан остановился в конце колонны напротив рыжего солдата с сержантскими нашивками на рукаве гимнастерки.

— Уорсоу?

— Да, сэр,— сержант изобразил что-то вроде стойки смирно.

— Вам было приказано собрать оставшиеся после стрельбы бое­припасы.

— Да, сэр.

— Значит, патроны возвращены вам, и их ни у кого не должно быть.

— Так точно, сэр.

— Вы выполнили приказ?

— Да, сэр, насколько я могу судить.

— И все же выстрел, который мы слышали, наверняка был про­изведен одним из нас. Дайте мне свою винтовку, Уорсоу. Сержант с явной неохотой протянул винтовку капитану.

— Ствол теплый,— заметил капитан.

Уорсоу не ответил.

— Я так понимаю, Уорсоу, что винтовка не заряжена?

— Да, сэр.

Капитан демонстративно посмотрел на снятый предохранитель, прижал приклад к плечу и положил палец на курок. Уорсоу не говорил ничего.

— Так я могу нажать на курок, Уорсоу? Ствол глядел на правую ногу сержанта. Уорсоу не отвечал, но его веснушчатое лицо покрылось крупными каплями пота.

— Вы мне разрешаете? Уорсоу сломался.

— Нет, сэр,— сказал он.

Капитан открыл магазин винтовки, вынул обойму и вернул вин­товку сержанту.

— В таком случае, Уорсоу, не может ли случиться так, что выстрел, остановивший колонну минуту назад, был произведен из этой винтовки? — даже теперь в голосе капитана не было ни ма­лейшего оттенка сарказма.

— Сэр, я увидел кролика. Капитан нахмурился.

— Вы попали в него, Уорсоу?

— Нет, сэр.

— Ваше счастье. Вы понимаете, что охотиться в нашей стране — преступление?

— Сэр, это был просто кролик. Мы всегда стреляем их здесь, когда возвращаемся со стрельб.

— Вы хотите сказать, что всегда нарушаете закон?

— Нет, сэр, я ничего такого не говорю. Я говорю только, что обычно…

— Заткнитесь, Уорсоу.

Лицо Уорсоу так покраснело, что рыжеватые брови и ресницы стали казаться на его фоне белыми. Хуже того: нижняя губа сержанта непроизвольно задергалась, словно он пытался надуть губы.

— Лжецов я презираю,— сказал капитан без выражения. Он засунул ноготь большого пальца под край нашивки на правом рукаве Уорсоу и быстрым движением сорвал ее. Следом сорвал и вторую нашивку.

Затем капитан вернулся к началу колонны, и та снова двинулась к грузовикам, которые ожидали, чтобы отвезти их в лагерь Джексон.

Капитан, герой нашего рассказа, был человеком будущего, а точ­нее, того, что считаем будущим мы, поскольку для самого капитана оно казалось самым заурядным настоящим. Хотя и в будущем можно жить по-разному: быть там своим человеком или напоминать пришельца из прошлого. Так вот, если говорить честно, то капитану следовало родиться на много лет раньше, чем он это сделал.