Джон Браун

Карета провалилась вниз, потом внезапно подпрыгнула и остановилась. Полковник Льюис Вашингтон больно ударился головой о потолок.

— Проклятые дороги! — процедил он сквозь зубы и открыл дверцу.

Кругом стеной надвигалась черная осенняя ночь. У лошадей, стоя по колени в жидкой грязи, уже возились негры — кучер и его подручный.

Полковник раздраженным голосом велел торопиться. Наконец карета снова двинулась в путь, ныряя и кренясь, как судно в бурном море: по топкому виргинскому болоту были настланы поперек огромные стволы деревьев. В довершение всего полил дождь. Вашингтон был недоволен собой: не следовало так долго сидеть за криббеджем у сенатора Мейсона, а главное, не следовало втягиваться в этот бесконечный спор о Бьюкенене. Всем и так известна бесхарактерность президента, а его страх перед противниками рабства входит в поговорку. Сенатор передал слова Бьюкенена: «Пусть делают, что хотят, лишь бы не в мое президентство».

И еще выплыл этот Линкольн, которого так усиленно выдвигают янки и который вот-вот пройдет на ближайших президентских выборах. Полковник сердито усмехнулся.

Карету еще раз сильно встряхнуло, и лошадиные копыта мягко застучали по деревянному настилу. Это мост, значит, дом близко. С тех пор как на берегу Потомака, в Маунт-Верноне, был похоронен Георг Вашингтон, все члены семьи Вашингтонов считали Виргинию чем-то вроде своего наследственного штата и покупали поместья неизменно в этих местах.

Дом полковника, двухэтажный, с черепичной крышей и длинной верандой во весь верхний этаж, стоял в двух милях от города Харперс-Ферри, на берегу реки. В окнах и во дворе забегали огоньки. Это слуги-негры, заслышав шум экипажа, выбежали встречать хозяина. Полковника бережно высадили из кареты. В кабинете уже были приготовлены горячая вода, сахар, виски и ящик сигар. Но Льюис Вашингтон слишком утомился, да и час был поздний. Он только выкурил сигару; намереваясь утром ехать на табачные плантации, приказал пораньше оседлать свою Фрину и лег спать.

В середине ночи громкий стук разбудил весь дом. Стучали в наружную дверь. Сам полковник в ночном белье и туфлях на босу ногу спустился вниз узнать, в чем дело.

Четыре вооруженных человека, два белых и два негра, одновременно вошли в дом и загородили собой выход. Один из белых, высокий чернобородый человек в зеленой охотничьей куртке и кожаных брюках, распорядился запереть ворота. Его товарищ, коренастый и сумрачный, в буйволовой куртке шерстью вверх, спокойно глядел на испуганную челядь, окружившую полковника.

— Может быть, вы будете любезны объяснить мне, что все это значит?

Полковник был джентри и выражался изысканно. Чернобородому человеку тоже не хотелось ударить лицом в грязь.

— Это значит, сэр, что мы пришли освободить всех негров Юга. Харперс-Ферри занят нами сегодня ночью. Вы видите перед собой офицеров первого американского отряда аболиционистов[1]. Будьте любезны, одевайтесь, мы подождем, — добавил он.

Другой был не столь галантен. Пока полковник одевался, он хмуро оглядел стены. Весь кабинет был увешан старым дорогим оружием. В Харперс-Ферри каждый мальчишка знал, что у полковника Вашингтона в кабинете хранится сабля, подаренная его деду Фридрихом II, и пистолет подарок Лафайета. Пришедший не сводил глаз с сабли Фридриха, сделанной из миланской стали. «Зачем такому хилому цыпленку такая знатная сабля? рассуждал он про себя, поглядывая на тонкие ноги и выступающие лопатки Вашингтона. — Я знаю человека, которому эта сабля больше по руке».

Наконец он решился.

— Я конфискую это оружие, — сказал он нарочито грубо, снимая со стены обе реликвии.

Полковник хотел протестовать, но, взглянув на мускулистые плечи посетителя, промолчал. Он был уже одет и, стиснув зубы от напряжения, натягивал сапоги. Обычно одевать его сбегались многочисленные невольники, но сейчас никто не пришел на его зов. По всему дому шла какая-то оживленная суета. Негры, явившиеся с двумя белыми, вероятно, сообщили своим товарищам о том, что делается в Ферри. На дворе появился экипаж полковника, запряженный четверкой лошадей. За ним стояла внушительная кучка невольников. У некоторых в руках были вилы и косы, почти все держали зажженные факелы. Увидев своих черных слуг, полковник нахмурился. Чернобородый продолжал занимать его разговором.

— Вас хочет видеть Браун Осоватоми. Это он прислал нас сюда.

— Кто такой? — отрывисто спросил Вашингтон.

— Вы не слыхали о Брауне Осоватоми? — удивился чернобородый. — Стало быть, вы не интересовались канзасскими событиями?

— Я ненавижу все, что связано с Канзасом! — со злобой сказал полковник. — Стоит мне увидеть это слово в печати, как я перестаю читать.

— Отлично, — сказал с ликующим видом чернобородый, — сегодня на рассвете вы увидите нашего командира.