Двойная спираль в небеса

Вашингтон, 1 февраля, 70 по Фаренгейту. Но кому придет в голову сетовать на зимнюю теплынь?

Во всяком случае, не Джейку Джейкобсену. Тем более после уолдорфского салата, свежайшей камбалы, только на рассвете доставленной на Мэйн-авеню с рыбачьей шхуны, и в меру прожаренного бифштекса, не говоря уже о двух стаканчиках чудесного винца, которым все это запивалось (по правде говоря, их было три или четыре – как раз достаточно, чтобы ощутить приятную легкость и в голове чуток зашумело, но совсем не проявлялось внешне). Потом неспешный моцион через Мэлл и назад, на Индепенденс-авеню – вот на чем настаивала синева небес, и Джейкобсен воздал ей должное. Шагая мимо знамен и транспарантов шумной группы ревнителей природы и ущемленных прав меньших наших братьев, он думал о старых военно-морских традициях и бушующих морях, о солонине, сухарях с долгоносиками и затхлой воде, о кораблекрушениях, цинге и голодной смерти и мысленно констатировал, что за последние двести лет положение моряков несколько поправилось.

И верно – сейчас Джейкобсену для полного счастья не хватало только сигары, любимой гаванской «Короны».

И он молча поклялся, вернувшись к себе в кабинет, немедленно восполнить упущение. Правда, в правительственных учреждениях курение запрещено, но на это наплевать.

На службу Джейкобсен являлся в штатском – не стоило растравлять рану старому персоналу; многие до сих пор негодовали на перемены. Однако охранники в парадном подъезде все равно отдали честь как положено. И правильно – они ведь теперь приписаны к Военно-морским силам. Джейкобсен машинально ответил на приветствие и на лифте поднялся на самый верхний, седьмой этаж, прямо к дверям углового кабинета, выходящего окнами на зеленое море Мэлл.

Контраст с прежним местом службы все еще поражал. Пять лет прокорпел Джейкобсен в безоконных казематах Пентагона над составлением штабных планов, распределением промышленных заказов и бюджетных ассигнований. Наконец ему улыбнулась удача, и весьма своевременно, надо сказать. Агентство перевели под опеку ВМС, а Джейкобсена, осчастливив третьей звездой, назначили на пост директора.

А ведь и в самом деле, – усмехнулся он, – сегодняшний ленч можно с полным основанием считать знаменательным, поскольку со дня вступления в должность минуло полгода, а нижняя палата утвердила назначение ровно два месяца назад. Однако борьба не окончена. Проклятые Военно-воздушные силы наверняка не смирились, и впереди новые попытки захватить главенство в космосе. Грядут напряженные времена, но пока поле битвы осталось за адмиралом.

Он толкнул дверь кабинета и, прямиком пройдя к своему рабочему столу, уселся в кресло.

И тут все его послеобеденное благодушие вмиг улетучилось. Кто-то уже сидел в кресле для важных гостей.

Адмирал побагровел. Ведь он строжайше запретил пускать сюда кого бы то ни было, включая собственную жену (черт побери, жену – в первую очередь!), без приглашения! А неряшливый субъект, торчавший напротив, приглашения определенно не получал.

Не иначе, как эта бестолочь Траструм – самая жалкая пародия на адъютанта, какую только приходилось терпеть командиру – опять влез со своим особым мнением и пренебрег прямым приказом.

С грустью снова вспомнил адмирал о добрых старых временах. Да, не все перемены к лучшему. Двести лет назад за столь наглое ослушание Траструм получил бы десяток линей. А сегодня, когда кадры НАСА настаивают на сохранении элементов гражданских отношений, едва ли не единственная доступная начальнику мера наказания нерадивых – подшить в личное дело дармоеда неблагоприятный отзыв. Чушь! Чертов остолоп заслуживает, чтобы его, протащив под килем, вздернули на нок-рее! Мало того – несчастный отзыв, несомненно, тоже пропадет втуне, не повлияв на характеристику. Паршивец женат на кузине вице-президента. Нынче каждый лоботряс на ком-нибудь женат, если сам не доводится кому-то кузеном, другом или любовником. Порой Джейкобсену казалось, что весь Вашингтон ударился в разнузданный кровосмесительный разврат. Одним словом, бардак.

Адмирал воззрился на незнакомца. Не по погоде тепло одетый посетитель сидел, вольготно развалясь и, видимо, ничуть не смущаясь под адмиральским орлиным взором, недобро задержавшимся на его мешковатых брюках грубой шерсти и кургузом твидовом пиджачке с кожаными нашлепками на локтях. «Ну и рожа», – словно говорил презрительный директорский пятачок, надменно указуя на плюгавого, сутулого заморыша, чья землистого оттенка образина и выпученные красноватые глазки навевали мысль о страдающей дурным пищеварением лягушке. Жидким его волосенкам, зачесанным на лоб, не суждено было закамуфлировать неотвратимо расползавшуюся лысину. И ко всему, если Джейкобсена не обманывал нос, от непрошеного гостя несло какой-то дрянью. Не несло даже, а натурально смердело, и отнюдь не потными подмышками.