Двое с разбитого корабля

Высокий деревянный дом в конце переулка напоминал корабль, прочно севший на мель во время шторма.

Во всяком случае, именно такое впечатление он произвел на меня своими темными стенами, узкими лестницами-трапами в грязноватых подъездах, чуть покосившимися полами и маленькими комнатами-каютами.

Нос дома-корабля выпирал прямо на тротуар, корма застряла где-то среди задних дворов, на оборванных и перепутанных канатах хозяйки сушили белье, а на обломанных мачтах устраивали по ночам концерты местные коты.

Дом постепенно врастал в землю и только негромко поскрипывал, рассыхаясь.

Население его представляло весьма пеструю публику: продавщицы, начинающие художники, маклеры, семьи мелких служащих, музыканты. Все они помещались в отдельных комнатах, на каждом этаже расположенных по двум сторонам длинного коридора, который изгибался, подобно пожарному шлангу, и упирался в общую кухню.

Две наиболее приличные комнаты на четвертом этаже занимала одна весьма энергичная дама, при которой находился почтенный господин лет сорока пяти — этой самой дамы муж. Насколько я помню, он занимался историей или чем-то подобным, что позволяло господину полностью отойти от дел земных и погрузиться до беспамятства во времена милого ему пятнадцатого века. Не требуя к себе особого внимания, он сутками сидел, зарывшись в свои фолианты и рукописи, а дама, уже давно отчаявшись выдернуть мужа из глубин веков, большую часть времени проводила на общественной кухне, где отводила душу, участвуя во всех склоках и скандалах, что затевались не без ее же участия.

Ума не приложу, как в этом доме с его сквозняками и полутемными лестницами, и тем более в этой семье, могла появиться маленькая девочка. Как-то мне довелось слышать предположение о том, что не рожденные еще дети сами выбирают себе родителей. Если действительно так, то выбор данного ребенка был более чем странным. Видимо, ей уж очень хотелось побыстрее появиться на свет и, кроме этой семейной пары, поблизости никого не оказалось.

Когда прошел положенный срок и очаровательную малютку стали все чаше называть собственным именем вместо «крошка» и «ангелочек», выяснилось, что волосы девочки уже навсегда останутся ослепительно-рыжими, очи — фиалковыми, а характер далеко не ангельским.

Лиса не желала примерно играть фарфоровым кукольным сервизом с опрятными сверстницами, ее тянуло во двор, где можно было вместе с соседскими мальчишками строить из песка крепости, лазить по чердакам и стрелять из самодельного лука. В это время ее стычки с матерью достигли грандиозных размеров. Как оказалось, милая девочка умела отлично постоять за себя и добиться чего хотела. Она оставалась очаровательным ребенком до тех пор, пока в ее дела не вмешивались и не заставляли надевать нелюбимые платья — тогда черные брови Лисы стремительно сходились у переносицы, фиалковые глаза темнели и визг был слышен по всему дому. В такие моменты даже мать предпочитала отступить.

В девять лет Лису стали водить в пансион, где научили бойко болтать по-французски, немного математике, географии, истории, литературе, а также рукоделию, домоводству, хорошим манерам и танцам. К семнадцати годам Лиса превратилась в настоящую барышню, сумев приобрести внешний лоск, под которым скрывался бурный темперамент и упрямый своевольный нрав.

Замечая эти чудесные внешние превращения, госпожа родительница лелеяла мечты о счастливом замужестве дочери. И справедливо полагала, что с таким приданым, как роскошные рыжие волосы и соответствие образцам поведения (на изучение которых уже потрачено столько средств), Лиса рано или поздно найдет себе почтенного господина с приличным капиталом. Но госпожу вовсе не интересовало, что девушка как будто не поддерживает мечтаний о состоятельном женихе — такие мысли просто не приходили ей в голову.

Лиса сердилась, когда мать начинала учить ее жизни и обращать внимание на владельца обувного магазина, который уже давно занят тем, что поглядывает в окно своего заведения в надежде увидеть в стекле отражение рыжих кудрей проходящей мимо девушки. Сердилась она еще и оттого, что, казалось, никто не понимал ее стремления к чему-то более осмысленному, чем постоянные препирательства на кухне, пошлые сплетни и не менее пошлые разговоры. Она чувствовала себя способной на нечто большее, чем неизбежное замужество.

Окружающий мир был наполнен для Лисы таинственными звуками и образами. Ощущениями, которые (она была уверена) никто больше не чувствовал. Ее страстной душе был близок таинственный мистицизм, и вместе с тем она изо всех сил рвалась к свету. Этим светом могли стать не только солнечные лучи, даже в полутемном доме-корабле она нашла бы источник, если бы он там был.

Лиса чувствовала себя крошечным светлячком в темном лесу или маленькой рыбкой-неоном в глубине затонувшего брига. Ей не хватало сил для того, чтобы осветить все вокруг, и она не знала дороги туда, где могла бы соединить свое сияние со светом другого светлячка. Или, может быть, даже солнца.

Но она отчаянно не хотела погаснуть.