Двадцать шесть двадцать шестого

Максим Кононенко

Двадцать шесть двадцать шестого

Сначала он просто ничего не понял. Как поступает вечер. Он решил, что это шутка, но она еще раз с бесстрастным лицом выдала свое нет. Hикаких особенных эмоций у него в этот момент не родилось, он просто опустел, как воздушный шарик недельной давности, замолчал и продолжал неровно идти рядом, судорожно затягиваясь, как будто дым мог заполнить это ниоткуда образовавшееся ничто. Она просто не ощущает этого, она не понимает всей жестокости и глупости, ей нельзя этого говорить, у нее сегодня праздник, сегодня ее день; но это все родилось уже потом, около метро, когда она стала настойчиво просить его не огорчаться и вспомнить минувшую ночь.

Да, он благодарил небо за то, что вчера она позволила ему остаться, они напились вина, долго болтали о чем-то в темноте, а потом он сидел на полу, возле ее ног и странно улыбаясь смотрел, как ровно она дышит во сне. Для него уже давно не было ничего привлекательнее и мучительнее этих ночей с ней, когда он на полу, а она, така теплая и близкая, такая раздетая, протяни руку - бесконечно далеко. Все, что он мог - мамин поцелуй в щечку на тихий сон и папино потрепывание невесомых волос на красивой и одинокой голове. Вчера было так.

Сегодня он другой гость. Вернее даже сказать, сегодня он вообще не гость. Он проводил ее до дома, все, что ему оставалось делать, нельзя портить праздник и надо старательно улыбаться. Как он ждал этого проклятого числа, какие картины рисовал в воспаленном теперь мозгу, так и отправился теперь один неизвестно куда, и что он делал там в течение трех часов неизвестно сейчас никому.

Копии прозрачных лиц, стремительность движений и симфологика высоких брюнетов - вот что захватило его в эти часы. Он бережно хранил застывший в простуженном горле ком детской обиды и хотелось плакать, просто плакать и бить в стену кулаком, пробить эту стену и оказаться в шумном семействе внимательных людей, орать песни, напиться вдрызг и наутро HИЧЕГО HЕ ПОМHИТЬ.

Бульвары видели его в этот вечер. Он не видел ничего. Он не видел, как она ставила в воду подаренные им цветы, он не видел, как она убирала со стола и включала музыку, как пришел тот, другой человек, о существовании которого он не то чтобы знал, но догадывался. Он не видел, как тот, другой человек дарил ей тончайшие шелка, как доставал шампанское и что-то говорил. Он не видел, как они пили вместе это шампанское и говорили уже оба о чем-то о своем, о чем никто и никогда уже не узнает. Он не видел этого, он занимался приближенной теорией восхода и равнотечения, законы же исхода он выбросил из своей головы как чепуху и ересь.

Странно. Отвлеченные поначалу круги его вокруг ее дома безотчетно становились все уже, спираль все круче, он не хотел этого, но старый дом желтого кирпича манил его, тихо мерцал в темноте, нашептывал все тайное и гнусное, свойственное времени между собакой и волком. Что-то щелкнуло в голове и остановило его только тогда, когда он уже стоял под распахнутым по случаю лета и обильного курени окном третьего этажа, откуда неслась неприлично громкая и дика музыка. Кто там? Что там? Он не слышал шума голосов, значит гостей либо нет, либо один (о том, что за этим громом не может быть никаких голосов, он даже и не задумывался). Боже, почему он не родилс идиотом? Почему он сразу подумал именно так? И надо бы уйти, но злость, всепоглощающая обида и злость уже убили его, вселились в его ненужное сегодня никому тело и по хозяйски взялись за рычаги.

Узнать, узнать, с кем она и что делает, зачем, не знаю, но узнать, пусть все будет ясно, нет, пусть все будет, как есть, пусть пройдет эта физ-обида и проснется знание, родится правильное поведение, не делай этого, но ведь никто не узнает, она не простит, но ведь не узнает же, мне бы только ясность, если у нее есть кто-то, то я ведь не буду мешать, но так нельзя, не узнает, никто не узнает, как жить с этим, как верить в это, да нет, она там с друзьями, они мирно беседуют, светлый праздник, она устала и без шума, БЕЗ ШУМА?!, ну вот, ничего такого не будет в том, что я залезу вот в этот заброшенный дом и загляну к ней в окно, только разок взгляну, а потом буду с ней играть в угадайки, буду угадывать, что происходило у нее сегодня, она удивится, она будет что-то подозревать, она не умеет подозревать, откуда ты знаешь, знаю, она не такая, она ни о чем не догадается, а если догадается, нет, не может она догадаться, как тут темно, вон лестница, грязно, увижу я чего-нибудь или нет, черт бы побрал эти ступени, там, левое окно, руке горячо держать зажигалку, вот, левое окно, а вот и ее окно, все, как на ладони.