Два товарища

Никита Бураковский, тридцатидвухлетний командир взвода горноспасателей, пошел с женой в кино. Перед началом фильма зазвонил звонок, и Бураковский кинулся к дверям, оттолкнув опоздавшего гражданина.

— Никита, ты куда?! — крикнула вслед жена.

Он опомнился и вернулся обратно чуть смущенный. Зрители уже заходили в зал. Жена смотрела на него удивленно, даже осуждающе.

— Я думал, это тревога, — повинился он. — Уж очень похоже.

Она взяла его под руку и повела в зал. Жена была маленькая, порывистая, а Бураковский большой и неторопливый.

Впрочем, он понимает, что и Наташа, и вся его жизнь угасают в его остывающей памяти, потому что он умер. Двенадцатого января в восемнадцать часов двадцать минут диспетчер шахты «Н-ская» вызвал четвертый горноспасательный взвод по роду аварии «внезапный выброс» в забое пятого восточного конвейерного штрека пласта Х8. В восемнадцать тридцать на шахту прибыли два отделения во главе с командиром взвода. Бураковского с ними еще нет, он живет и дышит. По диспозиции на шахту вызвали все подразделения горноспасательного отряда. Бураковскому все еще везет. В восемнадцать пятьдесят на шахту прибыли четыре отделения оперативного взвода. Но к девятнадцати часам пятнадцати минутам там было сосредоточено уже двенадцать отделений и командный состав. Пока спецмашины мчались по городу, ревя сиренами, Бураковский подремывал, иногда поглядывал в окно на заснеженную улицу и снова закрывал глаза. На шахте к его приезду сложилась такая обстановка: в забое пятого восточного конвейерного штрека произошел внезапный выброс угля и газа, которым застигнуто четыре человека; диспетчером введен в действие план ликвидации аварии; электроэнергия отключена; вентиляторы главного проветривания работают нормально.

Горноспасателям была поставлена задача: найти пострадавших, помочь им и разгазировать аварийную выработку.

Бураковский помнит, что все они лежали головой в сторону выхода из забоя, лицом вниз с включенными светильниками. Самоспасателей при них не нашли. Должно быть все произошло очень быстро. Застигнутые внезапным выбросом люди спаслись от обвала и бежали к центральному уклону, пока волна болотного газа не удушила их. В рудничной атмосфере кислорода было меньше процента. Бураковский почувствовал, что его дыхательный шланг как будто сузился и накачал байпасом из кислородного баллона три дополнительных глотка. Дыхание восстановилось. Если бы не мундштук во рту, он бы сказал, что никогда не привыкнет спокойно смотреть на погибших шахтеров…

Но ведь Бураковский уже умер, оставив после себя — что? Неизвестно что. Похоже на то, как однажды целое отделение не вернулось домой…

Серые фигуры горноспасателей медленно пробирались по заваленному штреку. Копылов за что-то зацепился и упал лицом в угольную пыль. Он был уже без сознания, когда Бураковский протащил его на метр вперед. Дыхательный шланг был вырван у Копылова изо рта. Бураковский сунул ему свой, поддал кислорода и сильно нажал грушу свистка. Надо было скорее отходить. Он уже испытывал какую-то тесноту в легких, но продолжал делиться воздухом из своею респиратора. Потом теснота стала мучительной. Бураковский порывисто вдохнул шахтного воздуха, огни светильников затуманились и погасли.

И проснулся. Уже весна, за окном довольно светло. Посвистывает синица, В монастырской келье со сводчатым потолком жарко натоплено, пахнет сухим мелом. Живой, Живет после реанимации, смотрит, трет ладонью щеки. В окно видно часть темно-красной кирпичной стены. Бураковский с треском отворяет форточку и виновато оглядывается, ко сосед спит. Седоватый клин его бороды прижат складкой одеяла. Вчера сосед спрашивал Бураковского, какая у горноспасателей зарплата, не страшно ли работать и как жена относится к риску. «А что было, когда ты потерял сознание? — спросил он. — Какая она, смерть?» — «Смерть не объяснишь», — пожал плечами Бураковский. «А вот древние греки представляли смерть в образе маленького мальчика с золотым ножом».

Бураковский, кажется, тоже кого-то видел в последний миг, только вот трудно вспомнить кого же?

Умывальник находится в коридоре. Наверное, раньше в келье стоял таз с рукомойником, монах умывался и потом молился. Мужик он был молодой, крепкий. Старому дали бы комнату попросторнее.

Бураковский умылся, побрился и продолжал думать о монахе, который ведь тоже умер, хотя что значит «тоже», если Бураковский живой, а из маленького пореза на его подбородке выступила капля крови и одеколон ее прижег.

Сосед уже проснулся, смотрит ласковыми живыми глазами.

— Я здесь когда-то был в пионерском лагере, — улыбается Бураковский. Было мне двенадцать лет. Я тогда влюбился.

— Хороший будет денек, — говорит сосед. — Ноги болят от лыж. У тебя не болят?

— Честное слово, влюбился… Ну я пошел завтракать. Догоняйте.