Дукат

Жил некогда во Флоренции, граде в те времена заблудшем и развратном, один знатный и богатый человек по имени Джан Баттиста Ручеллаи. Нравом был он горд и своеволен и тем прославился еще смолоду, ибо всяк вокруг знал, что любит означенный мессер Джан Баттиста все делать по своему собственному произволу. Еще в младые годы взялся он за изучение трудов греческих философов и немало в том преуспел, подпав к этому времени под богомерзкое их влияние и так-то отринув помощь Бога в избавлении от пагубной сей ереси. Но сказано: берегитесь, чтобы вам не увлечься заблуждением беззаконников. А мессер Ручеллаи увлекся им, позабыл про суровость по отношению к ближним и домочадцам, стал держать ближних своих в недозволительной вольности и даже жену свою, монну Примаверу из рода Альбицци, стал выпускать в церковь редко и неохотно. Возомнив себя последователем платонической философии, начал участвовать указанный мессер Ручеллаи в заседаниях преступной против Бога и церкви Академии и развешивать в своем доме мерзкие картины, изображающие голых женщин и языческих богов. А еще в своем доме держал он великое множество запретных и недозволенных книг, каковые книги читывал он в одиночестве, еще более погрязая во грехе. Так-то и служил нечестивец Джан Баттиста диаволу.

Особливо же любил означенный мессер Ручеллаи устраивать преизрядные пиры, и на те бесовские игрища приходили многие знатные люди, каковые были без ума от них, ибо не ведали, что лукавому кадят. А отступник Джан Баттиста только и радовался, ибо один знал, что затевает, и видел, что тащит христиан на погибель. И гордая душа его волновалась.

На тех же пирах бывали у него разные забавы: то для потехи впускали в залу зайцев и прочих тварей полевых, и гости били их из луков, то вносился громадный пирог, а после, как его разрезали, выходили из него красивые девушки, и гости расхватывали их со смехом и шутками, ибо объявляли в это время, что сии суть древние языческие богини. Так-то указанный срамник мессер Джан Баттиста и проводил свои дни в веселии и бездумии, не заботясь о душе и не помышляя о смирении.

И вот случилось однажды, что закатил мессер Джан Баттиста очередной свой пир и позвал на него много знатных людей, а меж них и одного весьма знатного человека, звавшегося Убертино дельи Строцци, каковой мессер Убертино приходился ровесником мессеру Ручеллаи и даже был в числе его друзей. И вот, как водится на пиру, выпив без меры, стали они клясться друг другу в вечной верности и даже заплакали друг у друга на плече. И мессер Убертино сказал так:

«Друг мой Джан Баттиста, синьор Ручеллаи! Всеми ты почитаем в нашем городе, а мною в особенности, врагов у тебя нет, а если есть, скажи, я возьму людей, и мы сделаем с твоими врагами то, что сделал Самсон с филистимлянами. Одна лишь только вещь смущает меня, а именно твоя гордыня. Даже перед Господом нашим милосердным не желаешь склонить ты выи».

Засмеялся тут гордец мессер Ручеллаи и молвил так:

«Это не должно смущать тебя, любезный мой друг мессер Убертино, ибо сие суть не гордыня, а крепость духа. Приходит мне на память ночь перед одной битвой, когда явилось нам грозное и сулящее беду знамение — лев, терзающий ягненка. Но и даже тогда не смирился я перед волею небес, как смирились и убоялись остальные, и наутро повел своих людей в бой. И выиграли мы тот бой. Так о какой же гордыне ведешь ты речь, когда тут есть лишь одно — воля и выбор человека, выстоявшего против веления небес?» И вот вышло так, что хвастливые и кощунственные эти слова услыхал случившийся тут же на пиру некий монах из монастыря Монте-Оливетто по имени фра Каллимако. Подойдя к разговаривающим, обратился он к мессеру Джан Баттиста с такими гневными словами:

«Гордец и честолюбец, сейчас ты похваляешься, а потом что будешь делать, когда смерть придет? Молитву творить или похваляться? Молить о спасении, со слезами, с раскаянием, — или насаждать ересь, вносить смуту меж христианами? Подумал ли ты, Джан Баттиста, о спасении своей души? Или думаешь, что хоть единый дукат заберешь с собою в преисподнюю?» Радостно засмеялся тут на эти слова многогрешный мессер Джан Баттиста.

«Верно ты сказал, монах! — закричал он. — Будьте же, гости мои, свидетелями моим словам, а особенно будь свидетелем моим ты, любезный товарищ мой Убертино дельи Строцци! И ты, монах, внемли мне. Когда подойдет моя пора, заберу я с собою на тот свет этот золотой дукат!» Застыли тут гости, пораженные ужасом, а монах праведный, фра Каллимако, закрыл лице свое руками, скорбя об этой погибшей душе.