Друзья поневоле

Вторую седмицу город был окутан великим ужасом. Московские рати с остервенением терзали его большое и сложное тело. Люди уже не уповали более на милость царскую и на благословение Божье. Никто не мог считать себя в безопасности. Даже нищий опрометью бросался в подворотню от удалого посвиста и гиканья царских опричников. Если не сабля, то уж нагайка обязательно стегала по шапке, коль она еще не свалилась с головы незадачливого бедолаги.

Низкие снежные тучи нависли над Господином Великим Новгородом. С Балтики тянуло сырым ветерком, и снег уже не скрипел под ногами. Стоял январь, но Волхов еще парил и противился попыткам зимы наложить на себя ледяные оковы.

Переулок был почти пуст. Редкая баба торопливо, с опаской озираясь, трусила иной раз по протоптанной тропе. Даже собаки не так яростно бросались на заборы хоромин, когда мимо проходил чужой. Они тоже понимали, что с чужаками, прибывшими аж из самой Москвы, не стоит особо задираться. Очень уж быстры они были на расправу. И не один окоченевший труп уже валялся в сугробах, исполосованный саблями пришельцев.

Стоя на спиленном конце бревна, подпиравшего ограду хором купца Калуфьева, озирал узкую щель переулка краснощекий парень с синими ясными глазами и светлыми вихрами, что выбились из-под нахлобученной шапки бараньего меха. Отец только что скрылся за углом, а Пахом с Кузей возились в сарае. Пусто и сумрачно было на душе у парня. И не хотелось идти на поиски приятелей. Тут он услышал, как его лучший и давний дружок Фомка из соседнего переулка зовет его дурным голосом:

– Эй, Петька! Выходь на улицу, скажу тебе что-то! Торопись!

В голосе дружка явственно чувствовались страх и отчаяние, – Петька сразу понял, что случилось что-то непонятное и, судя по всему, страшное. Он не успел скатиться с забора, как послышался шум и гиканье. Сзади Фомки неслась ватага опричников, размахивая нагайками. Их было человек пять, снег комьями летел в разные стороны из-под копыт разгоряченных коней.

Фомка бросился в одну сторону, потом в другую и повалился в сугроб, получив щелчок нагайкой. Петька же юркнул вниз и затаился под забором. Посвист вскоре затих, и парень бросился к калитке.

Фомка ползал в снегу, прикладывал горстью снег к кровоточащей ранке на лбу и негромко матерился, оглядываясь по сторонам.

– Фомка, что ж ты?! – воскликнул Петька, не зная, как утешить дружка.

– А что? – огрызнулся парень, того же приблизительно возраста, что и Петька. – Попадись-ка ты им на дороге, да еще так внезапно, посмотрел бы я на тебя! Ладно уж! Пусть их Бог покарает, душегубов, кровопивцев!

– Больно? – нерешительно спросил Петька, глядя, как тот сменял одну горсть снега другой. Кровь постепенно унималась. – Замотать бы тряпицей, а?

– И так сойдет. Лучше послушай, что я скажу. Был я только что у Великого моста. Что деется, Петька! Смертоубивство полное! Божьи люди вышли отдать должное царю-душегубу, с хоругвями, иконами, с кадилами и пением псалмов, а опричники стали кидать их в реку. Прямо с моста! Страх-то какой. Сам видел! И твово дядьку, монашка Силантия, тоже в Волхов спихнули, горемычного! Вот я и примчался с такой вот вестью! А тятька где? Сказать ведь надо!

Петька охнул, засопел, румянец тут же сошел с лица. Он сказал тихо:

– Побегли туда, Фомка. Матрену не будем упреждать.

– Чего так, Петька?

– Голосить учнет. Весь переулок взбаламутит. Мы сами…

– Тогда помчали, а то упустим чего.

Они потрусили вниз к реке.

Чем ближе парни подбегали к Волхову, тем народу становилось больше. Бабы выли и причитали, мужики злобно и боязливо бросали короткие ругательства в адрес царя-ирода и его опричников, проклиная тот день, когда в город вступили эти орды головорезов и насильников. Дружки проскочили Космодемьянскую улицу, переулком спустились к реке и увидели картину, которая и не такие чувствительные души привела бы в смятение и ужас.

На Великом мосту толпилось множество народу. Временами с него падала в реку фигура человека в рясе. Брызги студеной воды быстро уносило мощным течением. Криков и шума слышно не было – далековато они стояли, но люд, толпившийся на берегу, как с этой стороны, так и с Торговой, оглашал серое небо воплями, проклятьями и молитвами. Иногда проходили сквозь толпу московские ратники, гарцевали всадники, охаживая плетьми собравшихся. По всему видимому берегу чернели толпы отчаявшихся людей.

– Петька, побегли вниз, авось там перехватим в реке твоего дядьку-монашка.

– Да разве в такой суматохе и неразберихе можно чего сыскать?

– А что? Все может быть! Побегли!

Они пустились вниз по реке. Увязая в сугробах, скользя, парни поглядывали на реку, где в лодках сидели вооруженные баграми и дубинами опричники и московские ратники. Тех из монахов, что никак не хотели тонуть, они дубасили по головам, отпихивали баграми, а видневшихся в прозрачной стылой воде утопших старались вытащить и отвозили на берег, где и бросали. Родовичам разрешалось развозить своих усопших по монастырям для отпевания и захоронения.