Дорога на Даннемору (СИ)

Как сказал неизвестный, но, безусловно, очень одарённый поэт, если вы видели хотя бы один сумасшедший дом, считайте, что вы видели их все! Притон уныния и злобы, в котором по обе стороны решёток находятся одинаково неприятные и прямо опасные люди. Считается, что засовы и замки защищают окружающий мир от сумасшедших… Ха! Это ещё надо подумать, кто и что именно нуждается в защите.

Меня, как подозреваемого в похищении Натальи Александровны Тихомировой, поместили в весьма мрачное учреждение, устроенное по полной аналогии с тюрьмой. На этажах — внутренние посты охраны, коридоры разделены решётками, обстановка — в высшей степени убогая, а в камерах (почему-то именуемых палатами), мебель привинчена к полу.

Впрочем, я быстро освоился. Признаюсь, большое удовольствие доставили мне душеспасительные беседы с врачами, которых за дни своего заточения, перевидал я великое множество. Столь проницательному человеку, каковым всегда был ваш покорный слуга, не составило труда догадаться, что мой случай вызвал немалый интерес психиатров двадцать первого века. Насколько я мог судить, посмотреть на меня приезжали специалисты даже из иных профильных учреждений. Говорили мы всяко и о многом. Надеюсь, что некоторые из моих рассказов заставили компетентных специалистов задуматься о сущем, насущном, вечном и человечном.

Мои рассказы о будущем России — как ближайшем, так и более отдалённом — мой надзиратель, почему — то именовавшийся «лечащим врачом», просил повторить всякий раз, когда приглашал к себе. Те же самые просьбы следовали и во время общения со мною в компании с незнакомыми людьми. Раз от разу лица менялись. Я так понимаю, это был тот выход «на бис», который не оставлял всех, слышавших меня, равнодушными. Некоторые врачи увлекались рассказами о будущем России до такой степени, что просили уточнить какими окажутся «индекс РТС» и курс американского доллара в годы президенства Медведева, и мне тогда приходилось напоминать почтенным специалистам, что они всё же беседуют с человеком, которому поставлен диагноз «шизофрения, отягощённая неврозом навязчивых состояний», а вовсе не биржевым спекулянтом. И неизменно добавлял, что свои миллиарды я уже благополучно наворовал в далёком 2920 году на планете Голубой Пепедук. Так что врачам в предстоящих биржевых махинациях оставалось полагаться лишь на самих себя да собственную интуицию, у кого, разумеется, таковая была. А признаваясь по совести, добавлю, что моих знаний истории Родины просто не хватало на то, чтобы помнить цену американской валюты, скажем, в 2010 году.

Так что с врачами я веселился. И делал это от души.

Не стану отрицать, в палате, мне тоже иногда становилось весело. Соседями моими, как нетрудно догадаться даже трёхлетнему ребенку, оказались разного рода упыри и вурдалаки. Из восьми колоритнейших подонков, окружавших меня в те незабываемые дни, один проходил по уголовному делу с обвинением в вампиризме, другой — каннибализме, третий — страдавший расщеплением личности — обвинялся в подстрекательстве к террористическому акту. Эта троица являла собой ярчайший костяк дураков, наиболее ярко выраженных и безбашенных на всём третьем этаже. Про первый и второй этажи сказать ничего не могу: туда меня не пускали.

Третий из числа упомянутых героев — тот самый «расщепенец», что звал к закладке бомб под здание «тайной полиции ФСБ» — отождествлял себя с Владимирым Ульяновым-Лениным. Примерно раз в день, обычно после обеда, он объявлял себя «совестью нации» и, взобравшись на привинченную к полу тумбочку, принимался картаво обличать сокамерников, примерно в таких выражениях:

— Копр’офилам молчать и слушать! Собаки вы, бездельники и идиоты, лишённый чюйвства глажданского долга! Идиоты все! Палазиты и извласченцы…

— А ты-то сам кто, брат по разуму? — резонно спрашивал в ответ какой-нибудь скромный педофил-вуайерист, не наделённый редким даром расщепления личности.

— А я — мончегол'ский! — гордо парировал «вопрос на засыпку» непризнанный лидер несуществующего террористического подполья.