Домой!

Ну вот я и собрался домой.

Все складывалось удачно. Из России приехал Алик, и потом собрался возвращаться в Питер на машине, в которой было место и для меня. Планы летних путешествий расстроились из-за безденежья, книга была переведена, и заняться мне было совершенно нечем, кроме велосипедных поездок по нантским пригородам, затаривания дважды в неделю бесплатной едой в Resto de Coeur и ежевечерних прогулок на сквот, где велись разговоры все с теми же и о том же - в общем, я начал лениться и перестал понимать зачем я здесь. Необходимо было движение – а что может быть неожиданней возвращения в начавшую уже бледнеть в моей памяти Россию, в которой я не был два года?

В общем, с Аликом мы договорились так: я иду в полицию и получаю бумажку об утере паспорта (способ проверенный), потом за ночь мы доезжаем до Парижа, где в русском посольстве я оформляю документ на возвращение, и ухожу от европейских бабушки с дедушкой без какого-либо зловещего штампика в паспорте.

День этот начался обычно и закончился странно: с утра вдруг набежала толпа: Гарик с Мэй, Мартин, Карин и Виктор, мы долго сидели и пили чай по неторопливому нантскому обыкновению, попутно я смастерил на компьютере Мартину удостоверение Demandeur d`Asile Territoriale для бесплатной езды на поезде, поговорил с Виктором (вернее, в основном выслушивал его многоречивые и смешные грузинские монологи), поискал в интернете виды его родного Сухуми, потом общая невнятная болтовня, кто-то куда-то звонит, кто-то пошел в душ, потом все идут курить на лестницу, вязкий и бестолковый кавардак – лишь вспоминается иногда пристыженно, что вот, неплохо бы упаковать вещички на дорогу, и в медиатеку, диски сдать... И, когда все наконец расходятся, я сажусь писать письма, которые задолжал уже всем недели две как, пытаясь усмирить копошащееся недовольство, тем, что вот ведь, все ушли, а у меня все равно нет уже сосредоточенности, чтобы вновь засесть за начатый и бормочущий внутри уже несколько дней рассказ – про Россию, стародавнее Токсово и шуршащую листвой короткую предотъездную осень.

И, раз уж день все равно пропал, решаю сделать сегодня хоть что-то, например, сходить в полицию – несколько дней уже откладываемое и тягостное дело. Сейчас, вспоминая, каждый шаг кажется исполненным значительности повторяемого в последний раз привычного действия – вот, я спускаюсь в подвал, беру велик, прохожу мимо арабских шаек у подъезда, выруливаю по узкому вывиху дорожки вдоль насыпи, и еду на другой берег Луары, по мосту, под накрапывающим атлантическим дождиком. По дороге вода из лужи плещет на желтый замшевый мокасин, и я задумчиво рассматриваю растопыренные по светлой коже щупальца темного влажного пятна, и запоминаю его надолго (что-то похожее произошло со мной однажды в детстве: стоя босиком на песчаном речном берегу (в байдарочном походе), я стал вглядываться в отпечаток собственной босой ступни, оттиснувшийся в плотном песке, и вдруг понял, что еще мал, и что буду жить долго-долго, и когда-нибудь умру (и это меня конечно поразило, причем вовсе не неизбежность смерти, а безумная продолжительность жизни, шестьдесят ждущих меня лет по сравнению с моими семью-восемью), и что за свою долгую жизнь я, конечно же, забуду этот день, речку, и себя нынешнего, и тотчас из чувства противоречия решил этого не допустить и запомнить, что? да вот например этот отпечаток ноги, и принялся всматриваться в него, пытаясь отчеканить в своей памяти навсегда. И сейчас, почти тридцать лет спустя я помню его все так же отчетливо). Почему-то мне хочется продолжить эту велосипедную прогулку и не спешить в полицию, где надо уныло врать, изображая испуганного туриста, оказавшегося без документов, ах какой ужас (знаем, знаем этих «туристов» из России, подумает полицейский). Но – вот они, двери участка.