Дом

Emma

BECKER

LA MAISON

Вчера я была с сыном. Пока я заправляла его постель, он методично, одну за другой, выбрасывал вещи из шкафа для одежды. Я хотела найти кружевной плед, достаточно большой, чтобы накрыть его постель, и первым, что попалось мне на глаза в ящике комода в коридоре, было покрывало три на три метра, которое я купила тогда, когда закрыли Дом. Смятое как попало, так и не постиранное, оно пылилось здесь уже месяцев пять.

«Не поможешь мне расстелить покрывало на кровати?» — спрашивает у меня Инге в Красной комнате. Плед только из сушилки, он еще теплый на ощупь, будто живой. Это я забросила его в машинку, потому что один из клиентов опрокинул на него масло. По разные стороны огромной кровати мы с Инге старательно разглаживаем складки ладонями. Мы разговариваем.

О чем? Не могу вспомнить. Я в хорошем настроении: большая часть намеченного по расписанию выполнена, да и все близится к концу, так или иначе. Инге проветривает комнату, и ветер заставляет трепетать шторы из органди. Свет снаружи великолепен, как это бывает в конце лета, в нем пока нет оранжевых отливов, зато есть почти сверхъестественный блеск. «Мне надо вниз, до скорого», — говорю я Инге, накидывая черное пальто. Инге, как обычно, напевая, говорит что-то в ответ, но я уже в подъезде, где все еще витает, хоть и ослабевший, запах стирки и голых тел.

Именно этот запах и сохранило покрывало — это чудо, приобретенное мной за бесценок — пять евро — в тот момент, когда Дому пришлось закрыться и хозяйка решила продать нам все почти задаром, прежде чем хозяева других борделей придут копаться в наших вещах.

Я принесла его домой, как щенка, оставленного у автотрассы, и долго убеждала себя в том, что постирать его невозможно, потому что моя машинка слишком мала. Однако нежелание стирки полностью объяснялось страхом навсегда потерять этот запах. Без него я держала бы в руках просто непомерно большое покрывало сомнительного вкуса, кучу ткани, занимающую место в шкафу, которую я так никогда и не решилась бы выбросить. А теперь вот оно — лежит с внушительной складкой посередине. Если не пригладить его безукоризненно, кровать кажется перевернутой с ног на голову. Малыш все еще занят опустошением своего шкафа, и я падаю на до сих пор пахнущие складки. Голова моя вертится как волчок, окруженная красочными воспоминаниями. Да, в этом запахе есть аромат того стирального порошка, и я могла бы достать именно эту марку, если бы нашла время, энергию и потеряла бы совесть до такой степени, чтобы решиться навязать своей семье душок борделя, где я отработала два года. Но как добавить к нему кислую нотку аромата потных мужчин, изгибающихся и постанывающих девушек, испарину, слюну и другие соки человеческого тела, высохшие в этих волокнах? А еще зловещую, порой невыносимую пахучесть голубого мыла, которым мужчины пользовались в ванной. Даже если бы я так и не постирала покрывало, в комнате оно потихоньку впитало бы запах малыша, а призраки Дома (а с ними и я) улетучились бы, и эта вышитая ткань длиной и шириной в три метра превратилась бы в нетронутый холст, пахнущий подгузниками и чистой кожей ребенка.

Мне бы хранить это покрывало как средневековую книгу, чрезвычайно осторожно вынимая определенным образом: приглушив свет, медленными движениями. Когда я принесла его к себе, я была уверена, что Дом не закроет свои двери, что в последний момент что-то или кто-то спасет нас, что для любви и ненависти появятся другие побрякушки и что даже если Дом исчезнет, то лишь для того, чтобы вновь расцвести в другом месте. Благодаря всему тому, чем я заставила свою квартиру: кровати Беляночки, зеркалам. ночным и журнальным столикам, полотенцам и маленькому вентилятору, — Дом должен был выжить. Но вещи имеют потрясающее свойство незаметно растворяться в новой обстановке.