Дом на берегу: очерки

С мальчишеских лет его тянуло к воде; тяга была такой непреодолимой, что он старался жить только на Оке, как можно ближе к речке. Усталый, раздавленный очередной неудачей или бунтующий, он садился на кромке берега, подпирал крупную голову руками… Мир существовал в молчании и неподвижности черной ночи, только окские струи двигались, поплескивали, позванивали, словно кто-то задевал пальцем гитарную струну…

Спало государство Российское. В душных, курных избах на полатях или холодных полах, за семью замками купеческих деревянных крепостей, за гераньками мещан, за швейцарскими галунами, охраняющими покой вырождавшихся, взвинченных до эстетствующего или либерального истерического крика дворянчиков.

Спал в каменных подвалах, уронив тяжелые кулаки, молодой и еще не совсем понимающий самого себя пролетариат. Ночами на конспиративных квартирах приглушенными голосами спорили люди в темных косоворотках и снимали с гектографов влажные листы: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

Миллионы людей, сотни поколений, фараоны, ремесленники и крестьяне втягивали голову в плечи от страха, когда поднимали взор к небу — мерцающим планетам и звездам, таинственному Млечному пути, похожему на гигантское древо жизни и смерти. Они боялись неба. Сидящий на берегу Оки молодой еще человек просто и спокойно, как на землю, которую надо пахать, боронить и засевать, смотрел на бездонное небо. К. Э. Циолковский, умея мысленно раздвигать до бесконечности небо, крепко стоял на ногах в кабинете ученого.

О, эти губернские дома российских интеллигентов чеховско-гаршинского склада! Без ковров и портретов царствующих особ, без резьбы и лака на мебели — долго они будут жить, ибо на дверях многих таких домов теперь прибита табличка: «Здесь жил и работал…» В доме на Оке — жесткие деревянные кровати, сосновый стол, полотняные занавески, комод, плоский и незатейливый… Спине от волнения холодно, когда вспоминаешь, где ты еще видел такой дом, почти такой, доведенный до верха аскетизма.

Ульяновск! Целесообразно пустые комнаты, верх роскоши — рояль, верх украшательства — вырезанная лобзиком из фанеры Александром Ульяновым хлебница и, наконец, детская, где вместо игрушек — деревянные чурбачки. Здесь родился В. И. Ленин — человек, который, не будучи математиком, внесет поправочные коэффициенты чуть ли не во все математические реалии Земли и космоса…

Похожий на Менделеева, и на Тимирязева, и на Чайковского одновременно, а больше всего на самого себя, Константин Эдуардович Циолковский как ученый соединяет конкретные научно-технические исследования с глобально-масштабным мышлением космического навигатора, но и его смелое воображение все-таки не мешает возникновению, может быть, единственной, но серьезной ошибки.

Он исповедально пишет: «Основной мотив моей жизни сделать что-нибудь полезное для людей, не прожить даром жизнь, продвинуть человечество хоть немного вперед. Вот почему я интересовался тем, что не давало мне ни хлеба, ни силы. Но я надеюсь, что мои работы, может быть, скоро, а может быть, в отдаленном будущем принесут человечеству горы хлеба и бездну могущества…»

Какая высота духа, самоотверженность, подвижничество и… одиночество! Увы! Это часто бывает в чрезвычайно малонаселенной стране гениев.

Одинокий, как всегда одинокий, Константин Эдуардович Циолковский заканчивает строительство аэродинамической трубы, из таких в двадцатом веке станут подниматься в небо все летательные аппараты тяжелее воздуха. Труба не вмещается в самую большую комнату деревянного дома, изобретатель выбрасывает из комнаты мебель и переселяется жить на веранду — дело происходит зимой, отец мировой космонавтики спит на самодельном верстаке, головой к дверям, о которых космонавт Алексей Леонов много десятилетий спустя скажет: «Разные двери вели нас в космос, но без этой мы бы никуда не вышли…» А в утренний час Константин Эдуардович пьет из чашки с надписью: «Бедность учит, счастье портит!» Не слишком ли пессимистично для человека, который с самим собой наедине знает: люди не останутся вечно на Земле.

Какое счастье отвергает гений? Да то самое, что прет в глаза сразу за окнами, где счастье — это жратва, тряпки, особняки, чины и могущество столоначальников. Гений еще не может раздвинуть так широко окна своего кабинета, чтобы увидеть такой же бездонный, как небо, простор человеческого существования, открывающийся перед первой в мире социалистической революцией. Жизнь такова, какой видится из окна…