Дом на берегу

И мне снится сон, не раз виденный прежде… и я все так же не могу проснуться.

– Он вернулся, мисс Анна, но не таким, каким вы ждали его, – произносит Хаксли, но, слышав эту фразу так много раз, я уже не способна почувствовать что-либо, кроме усталости. Перед моими глазами стоит черная стена. Мрак разойдется позже, после того, как Хаксли известит меня о событии, разрушившим всю мою прежнюю жизнь.

Следующие минуты заполнены мраком и тишиной. Там, где прежде было холодящее осознание, теперь – зияющие пустоты. Наконец Хаксли объявляет, монотонно и мрачно, словно сообщает о собственной смерти:

– Мистер Сноу умер, мисс Анна.

Какой торжественный и печальный миг. Думал ли Хаксли, что мой отец доигрался?

Мрак распадается быстро тающими хлопьями, и теперь я вижу сутулую спину Хаксли, его поднятое лицо на тонкой старческой шее (я смотрю на него сверху, стоя на длинной лестнице; ступени под моими ногами выстилает новый алый ковер – как вскоре выяснилось, непозволительная для нас роскошь). У Хаксли морщинистые провисшие веки, глаза обесцвечены старостью, отчего он кажется слепым. Хаксли уже полвека служит в нашем доме, он бесконечно древний, как та терракотовая индейская статуэтка в гостиной, и столь же бесконечно добрый. Он нянчил меня, а прежде моего отца, и помнит не старым еще человеком моего дедушку, не дождавшегося дня, когда я появилась на свет. Хаксли стал слаб и рассеян. В действительности, от него мало толку: он забывает, какой день недели сегодня, забывает имя кухарки, и забывает передать письмо сразу после того, как возьмет его из рук почтальона (впрочем, в этих конвертах давно не приходят письма, только счета). У него дрожат руки, и поэтому он больше не подает чай. Но мы с отцом любим его. Хаксли гордый; если он узнает, что только из любви к нему мы держим его в доме, он уйдет, и поэтому мы стараемся чаще поручать ему всякие мелочи, притворяясь, что это нечто важное для нас. Хаксли верит – он полезен, может быть, даже незаменим – и всем доволен. Старики как дети – с ними легко хитрить…

(Мой бедный Хаксли. Мне больно представить его нынешнее существование… Рядом с ним нет людей, которым он нужен).

– Мистер Сноу умер на корабле. Уже близко к берегу, – продолжает Хаксли.

У папы была больная печень; утешая меня, расстроенную очередным отъездом отца (в детстве я переживала его отсутствия болезненно), Хаксли как-то с упреком заметил насчет его болезни: «От разгульного образа жизни», и тут же умолк. Вырвалось. Хаксли давно знал то, что мне стало известным только после смерти отца.

По моим щекам текут слезы. Я понимаю, что это настоящие слезы, и так же понимаю – Хаксли далеко. В родном доме, стены которого когда-то казались такими неотъемлемыми, теперь живут чужие люди… и мне никогда не вернуться в него.

Лишь сон, но от него в сердце такая тяжесть…

– Кто эти люди, Хаксли? – мой испуганный шепот.

– Это моряки с корабля. Корабль называется «Фортуна», – Хаксли делает паузу и деликатно откашливается в тайной надежде, что до меня дойдет, и он избежит необходимости объяснять.

На этом и других кораблях – плавучих казино – мой отец проводил много времени. Гораздо больше, чем со мной. Больше, чем где-либо еще. А я считала, мой отец путешественник… До чего же я все-таки наивна.

– Они принесли тело.

Мой папа превратился в тело. И я не узнаю его, это белое неподвижное лицо – чужое. Но я должна подойти… Сочувствие Хаксли так ощутимо, как нечто материальное. Правила есть правила, и я не могу развернуться и бежать от этого ужаса, что обрушился на меня столь внезапно. Я спускаюсь по лестнице очень медленно, не отрывая ладони от перил. Хаксли подает мне спокойную, обманчиво сильную руку (но я же знаю, каких усилий ему стоит заставить ее не дрожать) и ведет меня. Перед нами расступаются люди, черные и смутные, выглядящие для меня как столбы мрака. Должно быть, они беззастенчиво рассматривают мое лицо (страх и горе притягательны), но в моем отчуждении мне безразличны их взгляды.

Я вижу длинный деревянный ящик, лежащий на столе, и…

Что-то ледяное и мокрое упало на мою щеку, скользнуло к подбородку. Вздрогнув, я подняла голову – потолок надо мной расплывался, мерк ослепительный блеск хрустальной люстры (новой люстры – папочка привык жить на широкую ногу), и затем все утонуло во мраке.

Еще одна капля упала на лицо, и я окончательно проснулась. Дождевые капли летели на меня сверху из приоткрытого окна, ползли по запотевшему стеклу, оставляя чистые дорожки. Дождь расходился, поезд же, напротив, замедлял ход. Мы остановились возле какой-то станции. Дождь ударил в полную мощь, ничего нельзя было разобрать, лишь синевато и тускло светил фонарь.

– Станция Блэк Ривер! – приглушенно объявил проводник, заглянув ко мне.

Я взяла свой небольшой саквояж и встала.

– Мисс, вам помочь? – спросил проводник.

Я покачала головой.

– Спасибо, у меня мало вещей.