Doll Хаус. Собиратель кукол

— Прошу вас отпустите, — умоляю я и пытаюсь вывернуть запястье из толстых пальцев. Каждый раз, когда я предпринимаю попытку к бегству, он только сильнее сжимает руку, заставляя хныкать от боли.

— Ты тиснула у меня двадцатку! Я покажу тебе как воровать! — басит он.

Здоровый жлоб тащит меня сквозь толпу радостных людей, что готовятся к сочельнику, и плевать хотели на такой мусор, как я. Никто и пальцем не пошевелит, чтоб помочь бродяжке, которую насильно уводит мужик, не вызывающий доверия.

— Я клянусь, что ничего не брала, — мямлю я сквозь слезы.

— Я отучу тебя воровать раз и навсегда, — говорит он угрожающе.

— Прошу вас, только не копы, — умоляю я.

Я на три головы ниже, и ноги у меня не такие длинные. Я стараюсь поспевать, но всё же спотыкаюсь и падаю. Наледь на дороге счесывает кожу на коленях, и я вскрикиваю от боли. Он оборачивается и одаривает меня презрительным взглядом. Его глаза налиты кровью и безумием, а ноздри раздуты, как у быка. Мужик, не выпуская затекшего запястья, хватает меня за шкирку, ставит на ноги и опять куда-то тащит.

— Я сам с тобой разберусь! Без всяких копов, — бросает он на ходу.

Вместо того, чтоб орать, отбиваться и кусаться, я лишь слабо сопротивляюсь. Я пытаюсь договориться без шума, потому что не хочу обратно в приют.

Он что-то ищет глазами. Местечко потемнее. Укромный уголок, где только крысы и мусор. Дыру, в которой никто не помешает ему сделать со мной самые ужасные вещи.

Эта гора жира затаскивает меня в проулок и прижимает мою ладонь к стене. Я слышу металлический щелчок и замечаю у него в руке нож. Лезвие неспешно царапает кирпичную кладку между пальцами. У меня перехватывает дыхание.

— В Турции принято отрезать руки за воровство, — говорит он с видом эксперта, — а я отрежу тебе только палец. Давай выберем какой. Эники беники….

— Не надо! Умоляю! Я клянусь, что ничего не брала! — выкрикиваю я и в ужасе зажмуриваюсь.

— Отпусти девочку или вызову полицию, — слышу я спокойный голос, который переливается стальными нотками.

— Иди своей дорогой, мужик, пока ноги тебе не переломал! А с воровкой я сам разберусь! — басит он, обдавая меня волной перегара.

— Что она у тебя украла?

— Двадцатку.

— Я дам тебе две сотни, если уберешь от нее руки, — предлагает мой спаситель, которого я даже не могу разглядеть.

Он хватает меня за шиворот и вытаскивает на свет, как котенка.

— Хочешь её, гони две сотни! — выкрикивает мерзкий тип, не забыв хорошенько меня встряхнуть.

Неужели кому-то не плевать? Я смотрю на парня, который за меня вступился. Левая сторона лица скрыта в тени, правая же ярко освещена уличным фонарем. На голубой радужке то и дело вспыхивают и гаснут золотистые искорки.

Он молча достает из кармана светлого пальто бумажник, вытаскивает пару купюр и бросает к ногам амбала.

Увалень кидает меня вперед, хватает деньги и спешит смыться, ведь я, и правда, ничего не украла. Я, не удержавшись на ногах, падаю на колени прямо у ног своего спасителя.

— Ты в порядке? — спрашивает парень и протягивает мне руку.

Я хватаюсь за нее, как за спасательный круг. Он помогает мне подняться. Я смотрю на него. Красивое лицо, на вид не больше тридцать. Глаза голубые, а темные волосы уложены в зализанную прическу, которую разрушают хлопья снега.

— Да. Я ничего у него не брала.

— Я знаю, — усмехается он. — Откуда у него двадцатка?

— Спасибо!

— Есть хочешь? — спрашивает он, и у меня отвисает челюсть.

При слове “есть” желудок скручивает болезненный спазм; он громко урчит, а я согласно киваю.

— Пойдем! — бросает незнакомец.

Я завороженно наблюдаю, как золотистые всполохи на радужке появляются и исчезают. Люди, которые умеют улыбаться глазами просто не могут быть плохими, правда? Тем более, он только что спас меня. И даже не пожалел две сотни.

Понятия не имею, куда мы идем, но все равно плетусь за этим человеком. Есть в этом парне нечто такое, что уводит за собой.

Он открывает передо мной дверь ближайшего кафе и жестом приглашает войти. Я застываю на пороге. Если сунусь туда, добром это не кончится. Незнакомец берет меня за руку и втягивает внутрь. Галантно отодвигает стул, и я сажусь на самый краешек. Парень сканирует меня взглядом. Не морщится, не сдвигает брови, не перекашивается от отвращения.

Рядом, словно из-под земли, вырастает официант, и под его взглядом я чувствую себя тараканом; мне хочется спрятаться под салфеткой, пока ботинком не раздавили.

— Мы не обслуживаем бродяжек, — говорит он брезгливо. — Ей придется уйти.

Кто бы сомневался! Прячу грязные руки под стол.

— Я пойду, — бормочу я, поднимаясь на ноги.

— Сиди! — говорит незнакомец и подмигивает мне, а потом обращается к официанту: — Дайте нам меню и позовите управляющего.

Он бросает на стол две книжки в кожаных переплетах и торопливо уходит.

— Мистер, он же просто вызовет копов, — говорю опасливо.

— Не вызовет. — Он улыбается, подняв глаза от меню. Они такие искристые и смеющиеся, что отогревают меня изнутри.