Дневники Трюса

Однажды один недалёкий инопланетянин спутал круги, по которым ему следовало вращаться согласно закону Кармы, и оказался на планете Мезо-Зойя. Пока пришвартовывался к земле его корабль, будущему человеку являлись мерцающие в воздухе таблички: «парфюмерная», «дворовая», «сортирная-сортировочная», «инквизиторская». «Я, наверное, попался, и здесь сделают из меня котлету в сортирной-сортировочной…» Тонкая душа был инопланетянин, светлая ему память.

Приземлился — никого. «А… я забыл включить клапан плоти». Дух воплотился и… буква Бога «Й»-краткая… Его подхватили за руки и в такси, и в карцер, а оттуда в тюрьму.

«Пахнет не так», — решил местный медик. Фамилии у медика не было, потому что он был никому не нужен, а только делал клистиры и уколы и для вида выслушивал людей.

«Земля — на ремонте. Осадное положение. Комендантский час. Тюремный режим. Снимай портки и быстро в сортировочную!» — командовал инспектор Гнутый. «Там тебя опишут-запишут-пригвоздят, куда следует приметят и поместят… Сиди и молчи, главное, не мешай работать».

Пристала сумасшедшая: «Святой-гений-герой ты мой»… «Эй, парень, иди ноги мой!» — орала банщица в мужском отсеке, неудачная сексуальная подруга кочегара тюрьмы.

Одели-переодели — души не задели. Пришёл местный духовник Йохан Упырь, причастил, освятил, и поместили Энного для начала в самое бренное на свете место, в камеру «дворовая». Людей там было видимо-невидимо, и все воры, хамы, сволочь, бандиты; дрались, матом крыли и побили чуть не до смерти Энного, почуя в нём голубую кровь. Энный было хотел им объяснить на своём плохом тюремном языке, что у него аура голубая, а не кровь, что он хочет быть как все, простым смертным… «А ты кто по матери-то?» — спросил не в бровь, а в глаз Главный Преисподний Володя Барабас. «Пошли его по матушке, нет у него матушки, от духа родился, вурдалаков сучий сын».

Выбросили, короче, сутяжные люди Энного вон из камеры прямо на руки спящей охране.

Так Энн провёл вечность в дворовой.

«Какое счастье, что меня распределили в парфюмерную», — подумал иностранец всему свету белу, когда его одевали в магическую Рубаху и повели к поэтам, богеме, психопатам и буржуа. Но до чего мерзко было в парфюмерной! Запахи лучше, но фальшивые какие-то, смрадные, комодные. Богема сидела вкруг, курила Марию Хуану и пересказывала свои бредовые видения. Каждый там был за себя, от себя, занят собой. «Здесь ещё хуже, чем в Преисподней, в дворовой… Там хоть люди проще, но честней и отзывчивей, а здесь одни поэты, одни гады.» «Гады? услышал мысль инородца-выродка Серёжа Осинин. — Пойдём, я тебя пристрелю на дуэли, как паршивую собаку.» И Серёжа Осинин, поэт в Исподнем, пристрелил бы Энного как паршивую собаку, если бы по дороге не наткнулся на колючку и не покончил с собой со страху получить столбняк.

У поэтов очень развитое воображение.

Энн вернулся в парфюмерную, содрал с себя Рубаху Магов. «Что ты делаешь! Ты предаёшь закон тюрьмы! Надень рубаху.» (А рубаха была специальная: волшебная ночная рубашка. Не то что из вискозы, как сейчас, или с блохами, как раньше. Оденешь — и сны такие мерещатся, нимфы, аполлоны, хороводы, вся эллинская мифология прокрутится в голове от сотворения мира…)

«Мне опротивела ваша рубаха, сидеть и пересказывать бредни друг другу. Я лучше голый.» «Прикрылся хотя бы, нет совсем стыда у человека», — ворчала всеобщая любимица буфетчица Камеры Смелых Аня Сквозная. «Прикрылся хотя бы», вторил ей всеобщий любовник Коля. «Хоть бы мужчин постеснялся.» «Да вы поглядите, у него и пола нет, он не мужчина… Вон его отсюда!» И — выбросили Энного, ангела-андрогина прямо охранникам на спящие животы. Так кончилась вторая вечность Энного на земле. И начался последний круг его в инквизиторской.

Ползи, душа, от сортира к камину, от толпы к поэтам, а от поэтов к святым. Нет иного пути на земле. Конечная остановка — станция Голгофа. С собой взять крест, плавки и вора, чтобы было не скучно висеть.

Дворовая-парфюмерная-инквизиторская, и опять: дворовая-парфюмерная-инквизиторская — бредилось Энну в периоды блаженного отдыха между воплощениями, когда он мог читать газету в одиноком комфортабельном сортире. Тоска, никаких новостей — надо съездить навестить друзей — и опять сдуру воплощался.

Всё тянула его земля-крыса, всё чем-то гипнотизировала адская женщина. А потом ждала у забора с новым любовником, а у любовника — топор за пазухой.

— Я себе палец иголкой наколола. — Сестра Пигмалион превратилась в статую. — Я себе палец наколола!

— Инквизиторская работает с 9 до 9. — Как, 24 часа в сутки? — Нет, между сутками. — А…

Сказывалось отсутствие элементарного образования у мистера Соло инопланетянина-первопроходца. Не в ладах был с арифмометрами, Царствие ему небесное, превосходительство его.