Джеремия

— Как ты думаешь, зачем ты здесь, Джеремия? — спросили его учителя перед тем, как оставить его в самостоятельной жизни.

— Я думал, вы в курсе новостей, — ответил юноша.

Его учителя переглянулись.

— Ты никогда не спрашивал себя, кто в ответе за решение дать тебе жизнь? — спросили они.

— Наверно, Элизабет Клэйборн, — ответил он.

Он ничего не знал наверняка, но считал, что так поступил бы мудрый и смелый политик. В этот миг его сознание соткало картину: женская рука в белой перчатке опускает пробирку с зиготой в стакан, полный наномашин. Он считал Генсека Буковины своей символической матерью. Он даже вставил в мраморную рамку её фотографию. Его чувство к ней наводило Джеремию на мысли о понятии «любовь». На самом деле это была верность.

— Ты уверен? — спросили его учителя.

— Нет, — сказал Джеремия. — А вы?

— Мы знаем не больше тебя, — сказали они.

И покинули его.

— Добро пожаловать в этот мир, — сказал сам себе Джеремия.

С недавнего времени он называл себя Джереми. Он был американский оптимен и знал об этом, и новое имя казалось ему более подходящим, чем его старый библейский вариант. Учителя Джереми воспитали его в гиперборейской вере, к которой принадлежали и сами. Прошедшие двести дней он работал в карьере на нижней стороне Мирамара, куда переехали добытчики, истощившие доступную область верхней мраморной линзы. Сначала Джереми резал лазерами древний мрамор, прозванный Кровью Гекаты. Мрамору суждено было украсить собою дворцы вавилонских нуворишей. Потом старшина смены заметил его талант находить в толще камня естественные формы, из которых мастера корпорации создавали причудливые, безумно дорогие скульптуры. С тех пор Джереми искал в карьере такие формации и вырезал их из мраморных глыб. Он мог бы обработать их не хуже, чем корпоративные скульпторы, но об этом его не просили.

Там, в карьере, старый горняк Ян Калина впервые назвал его Джереми и научил работать на лазерных станках. Джереми охотно принял и новое имя, и симпатию старика. Перед возвращением в посёлок он выточил на станке мономолекулярный боевой нож и зарядил его бессрочной батареей. Нож был подарком самому себе на семнадцатый день рождения.

Он заработал много денег, которые были ему не нужны. Подобно памятнику на Старой площади посёлка, Джереми перешёл под юрисдикцию Вавилона без потери каких-либо прав. Почти всю свою жизнь он прожил на Мирамаре, и на его имя было записано небольшое количество акций проекта. Ему мало за что приходилось платить. Он мог бы отправиться на Буковину вместе с коммуной, но почему-то остался — остался один в опустевшем здании монастыря, единственный живой человек на всём Мирамаре. У него долго было такое чувство. Джереми далеко не сразу начал воспринимать арендаторов как настоящих людей. Мрамор, кварцы, кислородная поросль на терриконах старого карьера, его заброшенные машины и полупрозрачные нанопластики крыши посёлка были для него гораздо более реальными и родными. Вавилоняне перестали казаться ему зыбкими тенями, когда освоились на Мирамаре. Поначалу Джереми отнёсся к ним скептически, но потом признал, что вавилоняне справились с астероидом. Они расширили и углубили воздушную область, посадили на камне цепкие растения, создали подземное озеро и даже населили его рыбой. Посёлок начал превращаться в городок. Всё это радовало Джереми. Мирамар, почти правильная мраморная шайба около двухсот миль в диаметре, кружил себе по орбите вокруг Бриарея, обходя его за тридцать восемь земных часов. Сидя вечерами на подоконнике своей кельи, Джереми смотрел из окна на Старую площадь, на памятник и на подслеповатое жёлтое солнце, исчезающее по правую руку от него за исполинским кругом Бриарея. Рождалась новая ночь.