Дитя Ковчега

В начале – океан. Огромный. Иссиня-черный под угольными небесами. Прорезаются солнечные лучи: яркие, опасные. Под кучевыми облаками дождь хлещет по волнам – стеклянные громады яростными осколками разбиваются о корпус Ковчега. Корабль – щепка пред ликом пучины. Игрушка из древесины и пеньки.

Воздух бурлит.

Каюта Ковчега обита кожей; там просыпается Человек. Приближается шторм, человека шатает. Он вытягивает руку, хватает флягу, отхлебывает кроваво-красного кларета. Давится и разражается бранью. Его язык: королевский английский.

– Тысяча чертей!

В трюме что-то не так. Человек это чувствует. Слышите: из гробницы Ковчега доносятся визг, хрюканье, вой; свист, рычание, лай; рык, тявканье, уханье. Человек роется в нагрудном кармане и смотрит на грязные часы. Четыре часа. Такой гам обычно стоит во время кормежки – но звери уже съели свои сено и похлебку. И Хиггинс, Стид и Баукер раздали им дозы опия час назад. Животным пора затихнуть в наркотической дреме. Раньше в бурю они всегда спали.

Да: что-то не так.

Нюхая воздух, Человек различает миазмы животной паники. И еще он чует их страх. А затем вдруг – свой собственный, что растекается из подмышек по рубашке с воротником стойкой.

Он бормочет под нос какое-то слово. Это слово – «бунт». Словно ожидал этого момента. Знал, что он наступит.

И тут корабль взлетает на волне, фляжка Человека с лязгом падает на пол, подпрыгивает, отлетает под шконку.

Человек звонит в колокол, вызывая Хиггинса и команду. Матросы знают, что положено делать. Грохот каблуков заполняет трапы, и Человек замечает, что звериный запах изменился. Смешиваясь с ароматом Человечьего внезапного страха, он заполняет судно целиком, просачивается сквозь трещины в древесине, заползает Человеку в ноздри. Сладковатый и сильный. Назойливый и металлический. Запах свежей крови.

Шум внизу громче, в нем все больше угрозы. Лай, рык, тявканье, гогот. И истошный женский крик.

Человек натягивает ботфорты. Достает стеклянный шприц. Аккуратно наполняет его праксином. Прикручивает прочную иглу. Качаясь, поднимается на ноги. И с грохотом спускается в трюм.

Под палубой вспыхивает мятеж, а за кормой с убийственным шквалом разражается шторм.

Месяц спустя, когда в Риверсайд-Хиллз прибыл Бродячий Цирк Ужаса и Восторга, в работном доме Гринвича появилась Мороженая Женщина. Плащ ее превратился в лед – закостенелый шатер. Под ним колом стояла балетная пачка. На дворе 5 декабря 1844 года – воздух был так холоден, что вороны осыпались замертво с деревьев, как паданцы, и шлепались в сугробы, свершая крошечные и рациональные обряды самопогребения. Не женщина, а тростинка, сама как сосулька.

– Откуда вы? – в ужасе воскликнула сестра Бенедикта.

– Из океана. Я плыла. Потом запуталась в рыбачьей сети. Остальные утопли, – прохрипела она.

Больше она не смогла проронить ни слова. Пачку с нее пришлось отламывать. Стараясь не глядеть на обнаженное тело, монахини плюхнули женщину в железное корыто с чуть теплой водой. Но сестра Бенедикта не удержалась и все же глянула украдкой.

– Кто-нибудь, сбегайте за повитухой, – выдохнула она, уже не глядя украдкой, а изумленно пялясь. – Она в крайней степени деликатном положении!

– Чрево ее открылось и захлопнулось, будто щелкунчик, – рассказала затем повитуха. – Это было так противоестественно, – добавила она, поражаясь необычайной легкости родов и тому, как Мороженая Женщина владела костями таза (отчасти из-за своей феноменальной гибкости). Только присела – и он вышел. И, словно вторя ее волнению, из уст младенца вырвались пронзительный вопль и струя отрыжки.