Диагноз: Любовь

Мой брат Бен говорит, что история началась здесь, в нашем «вольво», который мчит со скоростью сто двадцать километров в час по направлению к Чатокуа, штат Нью-Йорк. Я же думаю, что все началось четыре месяца назад, когда умерла мама. Или двадцать лет назад, когда она впервые покинула нас. Но Бен уверен, что это не так. Он говорит, что все, происходящее сейчас, и есть Начало с большой буквы. И я с ним соглашаюсь, потому что, во-первых, он на шесть минут старше меня и, во-вторых, не умей я для виду с ним соглашаться, мы бы сейчас не находились на пути в Чатокуа.

Под проливным дождем мы едем по 79-й трассе, и я постепенно начинаю все больше и больше нервничать. В зеркале заднего вида угрожающе маячит бензовоз, впереди грохочет тягач с прицепом. Нервничаю я потому, что мне согласилась помочь особа, у которой я меньше всего на свете хотела бы оказаться в долгу, — доктор Мери Ворсингтон. Она должна сделать утренний обход в отделении интенсивной терапии, чтобы дать мне возможность пораньше отправиться в поездку. Мери, несомненно, попробует получить всю возможную и невозможную выгоду в обмен на непредвиденные затраты времени. Однако истинной причиной того, что мои ладони взмокли, а пульс то и дело учащается, является не это: я боюсь, что мама не придет.

«Встреть меня там, мама», — молюсь я про себя, сжимая руки на непослушном руле.

— Эй, ты в порядке? — спрашивает Бен, выныривая из журнала «Тайм».

Я понятия не имею, каким чудом его не укачивает во время чтения в автомобиле.

— Что? — отзываюсь я, включая понижающую передачу.

— Ты забавно выглядишь. И ведешь машину как-то… неравномерно.

— Ничего подобного, — возражаю я, вжимая педаль газа в пол и заставляя машину вильнуть, чтобы обогнать тягач с прицепом. Я мало помню из школьного курса физики, кроме того что между двумя движущимися объектами возникает перепад давления, из-за чего наш «вольво» может затащить под один из грузовиков, где он будет погребен, объятый огнем.

— Обещаешь, что не будешь злиться? — спрашиваю я наконец.

— Обещаю, — спокойно отвечает Бен, переворачивая страницу журнала.

Я открываю рот, чтобы признаться ему, но Бен понимает раньше, чем мне удается издать хотя бы звук.

— Мы же не собираемся прослушать речь Джей-Ди Сэлинджера[1]?

Я качаю головой.

Бен смеется, хотя ему вовсе не смешно.

Я различаю около четырех видов смеха, которыми любит пользоваться мой брат. У него есть «вежливый» смех, этакое безжизненное хихиканье, которое он издает на одном выдохе. Есть смех, который я называю «чемпионом-по-глупостям»; он заставляет вздрагивать и в то же время звучит заразительно, а сам Бен в этом случае напоминает мне злодея, который, потирая руки, выдает свое «бу-га-га-га». Есть еще смех под названием «не-смешите-меня»; брат так хихикает, когда хочет остаться в плохом настроении, но у него не получается. А досадливый смешок, прозвучавший сейчас, походит на нечто среднее между фырканьем и визгом.

Я прекрасно знаю все оттенки звуков, которые издает Бен, ведь мы с ним делили одну утробу, и звук его смеха, вполне возможно, уже тогда передавался мне у мамы в животе, словно электричество.

— Просто не могу поверить, Холли. Ты заставила меня ехать два с половиной часа из Питтсбурга…

— Но за рулем ведь не ты, — напоминаю я.

— И все это лишь ради путешествия в стиле книг Джей-Ди Сэлинджера, которого и на свете-то не было…

— Он отшельник! — говорю я так, словно Сэлинджер участвовал в передаче и вдруг вспомнил, что не может появляться на публике. — Он не написал ни одной книги с 1965 года!

— К кому мы едем? — спрашивает Бен.