Девушка с побережья

С севера приходили норманны. Их шлемы украшали бычьи рога, их длинные прямые мечи наводили ужас на жителей прибрежных деревень — рыбаков, земледельцев, охотников, козопасов. И хотя аборигенам было не занимать мужества, и их бронзовые топоры и кинжалы могли с грехом пополам противостоять железному оружию пришельцев, мужчинам побережья не хватало главного — организации. Несмотря на то, что скалисто-лесистые берега Голубого залива населяли племена говорящие на одном языке, в случае нападения норманнов каждая деревня сражалась сама по себе — в лучшем случае, в союзе с ближайшими соседями.

Однако не следует думать, будто аборигены не объединялись из-за своей дикости — ничего подобного! Просто они имели печальный опыт, когда один из местных вождей, провозгласив себя Верховным Главнокомандующим всех Черноголовых, так объединил Побережье — не приведи Господь! И когда опередивший своё время Правитель пал, вероломно сражённый другом, и его эфемерное царство расползлось по швам, Черноголовые вздохнули с большим облегчением: уж лучше чужеземные грабители, чем домашний тиран! Норманны приходят и уходят, завидев на горизонте их паруса, можно либо принять сражение, либо бежать в горы, а от своего кровопийцы не убежишь! К тому же, норманны из захваченных в плен мужчин только по одному от каждой деревни приносили в жертву Варгусу — богу войны — да живыми забирали на свои ладьи столько человек, сколько потеряли в бою. А женщин вообще не обижали — кто же считает обидой заботу о продолжении рода? Ну да, сея семя, победители не спрашивали согласия у женщин, но ведь и местные мужчины — тоже. У братьев матери, иногда у отцов — да, но кто же спрашивает согласия у самих женщин?

Так что через каких-нибудь пятьдесят-шестьдесят лет после начала набегов норманнов, Черноголовые оставались таковыми только по названию, в действительности имея волосы всех оттенков: чёрного, темно-русого, каштанового, рыжего и совсем белёсого. Конечно, чёрный цвет считался самым красивым, но и белобрысая девушка, если она не была откровенной дурнушкой, могла иметь немалую цену на ярмарке невест.

Посмотрев на своё отражение в драгоценном бронзовом зеркальце, Милица разочарованно вздохнула: нет, она не уродина, но… бесцветные брови, светлые неопределённого оттенка волосы — не на чем задержаться взгляду! Даже украшающий всякое девичье лицо румянец не равномерно покрывает её щёки, а сгущается на кончике носа — жуть! Словно она не девушка на выданье, а одинокая пожилая пьянчужка! Неудивительно, что — перестарок! Шестнадцатая весна — и до сих пор не посватался никто из парней! Только позапрошлым летом к её матери обратился хромой Ждан — многодетный седобородый вдовец! Которому была нужна не столько жена, сколько нянька для пригляда за четырьмя младшими отпрысками! Притом, что тогда Милице только-только сравнялось тринадцать вёсен — самая пора для замужества. И ведь мать говорила: подумай, Милица, хоть у Ждана борода с проседью и девять человек детей, а лучшего мужа ты вряд ли найдёшь.

Ну, почему, почему у неё нет ни отца, ни дяди! Они бы живо выколотили из неё глупое девическое упрямство! Как миленькая пошла бы замуж за хромого Ждана! Или хотя бы её мама Дарица проявила необходимую настойчивость и принудила свою строптивую дочку отказаться от девчоночьих грёз: как же, чернокудрый Путятко — размечталась! Первый парень на деревне — да он на тебя белобрысую лахудру ни разу не обратил внимания! А то, что когда ты с подругами купалась в укромной бухточке, украл ваши платья — так это из одного мальчишеского озорства. Парни — они известно, горазды на всяческие бесстыдства: не просто украсть одежду, но и загнать девушку голяком в крапиву. Им, понимаешь, смех, а девчонкам слёзы. Ну да, известно: женские слёзы — вода. Поплачут, посердятся, а как замуж — сразу забывают обо всех обидах.

Убрав зеркальце в мамин сундучок, Милица выглянула в маленькое окошко, которое зимой затягивалось рыбьими пузырями, а сейчас, летом, являлось простым прямоугольным отверстием в сложенной из ракушечника стене.