Девки гулящие 3

Солью и содой солдаты горло для профилактики гриппа полощут. Наивные их командиры…

Мария на крыльцо вышла и вздохнула. Опять Ваня эту песню поет. Пел он её как у дверей «Парижа» Ахмедку убили. Напился тогда в дым и пел. Вроде и не близким другом ему татарин был, а переживал он тогда очень, вину за собой чувствовал…

Качает Ивана ветром, а могилу он всё равно копает. Умерла Прасковья. Ванька сам ещё от болезни своей не оправился, матерится, зубами скрипит, а копает. Винит себя братик, что заразу эту в дом принёс…

Почему в начале двадцатого века песня эта над заснеженной Хлыновкой слышна? Попаданцу она в его старом времени очень нравилась. Вот так. Почему не может, мягко скажем, не хорошему человеку хорошая песня нравится? Может. Вот он её сюда и принёс. Не на продажу, а только для личного употребления…

Полушубок братик скинул, жарко ему. Простынет опять по холоду-то. Много ли ему теперь надо. Только-только сам с постели встал, ходить едва начал… Вот, опять лопату в сторону, а сам за бутылку. Прямо из горлышка глонул, рукавом занюхал, стоит, прикуривает. Хоть бы оделся…

– Ванечка, полушубок накинь! – Мария Ваньке Воробьеву со ступенек прокричала.

Мужик повернулся. Глазами дикими на сестру посмотрел.

– В дом иди. Нечего тут над душой стоять. Ничего мне не будет. – как капли свинца на землю мерзлую упали.

Мария даже на ступеньку выше поднялась. Не в себе Ванька. Думает, что из-за него Прасковья померла. Пить бы хоть перестал. Опять плохо ему будет.

Ванька докурил. В снег окурок бросил. Обычно такое за ним не водилось. Снова лопату взял и долбить землю принялся. Параллельно якобы пел, скорее слова со злостью и горечью выдыхивал…

Померла Прасковья. Ванька и сестры Александра и Евдокия выкарабкались, Мария тут не в малой степени помогла. Вовремя она со своим военно-санитарным поездом в Вятку с ранеными и больными вернулась. Ухаживала за свалившимися родными сколько сил было. В повалку они лежали, воды подать было некому.

До Ахтырского кладбища не добраться – своя лошадка ещё до Ванькиной поездки в Англию на фронт мобилизована, нанять некого – все по домам от эпидемии спасаются, да и улицы города так занесло, что с Больше-Хлыновской не выберешься. К колодцу одна только тропиночка от домов и протоптана, да и та едва-едва видна – болеет народ, редко кто за водой идти сил набраться может…

Вот и копает Иван сейчас могилу в дальнем углу огорода. Поближе к речке и рощице на её берегу. Всё веселее будет Прасковье там лежать.

Снег разметал быстро. Потом ломом поработал. Хорошо, земля не глубоко промерзла, а то болезнь все силы как будто выкачала. Так обессилел, что воробей сейчас с ног свалит.

Самогонка только и спасает. Глонул немного и дальше копать. Вся уж спина мокрая давно стала, а копать надо. Больше некому. Сестры ещё еле ноги волочат, только Мария немного держится, но и она устала сильно. Говорит, что в прошлом месяце чем-то подобным переболела. Так понимать – имеется у неё к этой заразе сейчас иммунитет.

Для испанки вроде рановато. В старом мире она уж после революции где-то была. Может тут она раньше пришла? Мария то вон говорит, что на фронте, как она уезжала с ранеными, почти уж и не воевали, болело много солдатиков.

Когда Ванька в Архангельск вернулся, то никаких разговоров про эпидемию ещё не было. В Петрограде тоже, да и был то он там одну ночь, ни с кем и словом не перемолвился. В поезде одни только разговоры про убийство Распутина шли. Покашливали, правда, некоторые пассажиры, а затем всех и везде как накрыло.