Дело огня

Киото, 1-й год эры Гэндзи (1864), конец пятого месяца

Долгими зимними вечерами хорошо собираться всей семьей — или тем, что семью заменяет — вокруг очага-ирори[3], пить подогретое сакэ и рассказывать истории о лисах-оборотнях, длинноносых тэнгу[4] и бродячих мертвецах. Но день был еще слишком молод, чтобы считаться вечером, жара стояла такая, что сама мысль об ирори вызывала ужас, а людям, собравшимся в кружок над картой Столицы, уж никак не подобало рассказывать о ком-то страшные истории. Потому что уже несколько месяцев как к обычному набору ночных пугал добавилась новая разновидность — «мибу-ро»[5]. И были Волки Мибу куда страшнее рокуро-куби[6], тэнгу или покойников, потому что этих покойников еще поди найди, а вот людей в накидках цвета асаги с белым узором «горная стежка» — точь в точь с гравюр о Сорока семи ронинах[7] — встретить было куда как просто. А уж встретив, особенно ночью, очень трудно разойтись.

Правда, сейчас страшные волки из Мибу не имели при себе ни накидок, ни оружия и занимались чем-то на первый взгляд несерьезным — расставляли по карте Столицы фишки для игры в го.

Сидящий на энгаве[8] юноша едва ли старше двадцати лет, которому не нашлось места у карты, достал из-за пазухи темно-рыжий комок меха размером в две ладони и положил рядом с собой на теплые доски. Мех зашевелился, в нем обнаружились розовый нос и черные круглые глаза. Рядом на доски легла толстая рыжая морковка длиною со зверька. Из шерсти показались лапки с розовыми пальчиками, грызун уцепился за угощение — и захрустел. Юноша улыбнулся — повадки диковинной твари, привезенной откуда-то из-за моря, его забавляли.

Крепко сбитый парняга в спущенном до пояса кимоно с омерзением отвернулся от карты и растянулся у самого выхода на энгаву. Выглядел он как притащенный для допроса бандит, а на самом деле был командиром десятой десятки.

— Одно ясно: патрулированием не поможешь. Даже с городским ополчением нас слишком мало. Что за говно!

Грубая речь выдавала в нем уроженца провинции Иё, притом из самых низов общества — каковым, собственно, и был Харада Саноскэ[9]. На его ругательства уже привыкли не обращать внимания, а с оценкой положения нельзя было не согласиться.

Красные и белые камешки на карте молча водили хороводы вдоль реки, по окраинам и в центре, и в кварталах, где во внутренних двориках домов растут сливовые деревья, а в маленьких бассейнах плавают серебряные рыбки, и в кварталах, где в домах не найти ни единой расписной ширмы, а бумага на створках сёдзи захватана грязными руками и много раз заклеена. Пожары и убийства.

— Связь, — проговорил, постучав веером по карте, подтянутый самурай с аккуратно выбритым лбом и безупречно уложенными волосами. Он сидел прямо, сторонний человек сказал бы — «словно доску к спине привязал». Его друзья, сидящие рядом, знали, что так оно и есть: еще весной Яманами Кэйскэ[10] во время погони за злоумышленником упал с темной лестницы, сильно повредил спину и в самом деле приматывал иногда доску под кимоно. — Я не вижу связи между этими преступлениями, Сайто[11]. Поджог лавки, уличный грабеж, убийство гулящей девицы — и бродячий монах… Лавку поджег приказчик, чтобы скрыть растрату, грабеж — он и есть грабеж, девицу зарезал ревнивый любовник. Какой смысл убивать бродячего монаха? Да еще и подбрасывать его в резиденцию князя Мацудайра[12]?

— Между грабежом, поджогом и убийством монаха связи и в самом деле нет, — отозвался худой длинный парень со слегка оттопыренными ушами. — Но вот тут, — он показал пальцем на северный конец города, — и вот тут, — палец уперся в западную окраину, — я вижу нечто сходное.

Яманами покосился на сидящего по правую руку бледноватого юношу с длинным свитком-списком в руках. Тот поспешно сверился с бумагой и растерянно пожал плечами.

— Танцовщица повесилась. А в Кацурагаве нашли утопленника. Торговец, без особых долгов и врагов.

— Вот именно, — Яманами снова повел по карте веером. — Где связь, Сайто?

— Как и в убийстве монаха, — отчетливо и медленно проговорил Сайто, — в этих убийствах, на первый взгляд, нет никакого смысла.

— Монаха убили мятежники, — уверенно возразил сидящий напротив Сайто невысокий крепыш. Как и большинство плотных людей, он обильно потел, и веер использовал сугубо по назначению, причем махал им так, что у юноши со списком развевались выбившиеся из прически прядки. — А труп подкинули в храм Западного Сияния ради очередной пакости. Голову человеку отрезать и под двери подбросить — какой в этом смысл, например?