Дело о полуночном танце

Санкт-Петербург

— А поутру Клавдия Петровича нашли лежащим у окна, что выходит в сад. Он едва дышал, был весь белый, словно погребальный саван. Глаза распахнуты, в них — страх какой-то неописуемый. Он прошептал: «Пляшет… Пусть она пляшет». Мы, было, спросили, кто, но он уже отдал Богу душу.

— А-а-апчхи! — вместо ответа оглушительно чихнул Корсаков.

Платон Константинович Репин и его матушка, Агриппина Юрьевна, повернулись к Владимиру — он с удивлением, она — раздраженно поджав тонкие губы. Даже в текущем, крайне скверном, состоянии Корсаков быстро усвоил, что хоть разговор и вел юный князь, но настоящей владычицей дома Репиных являлась именно надменная худая дама, стоящая рядом с сыном.

— Избибите, — гнусаво пробормотал Владимир, хлюпнул носом и уже разборчивей добавил: — Простуда.

— Да-да, конечно, — понимающе закивал Платон Константинович. Был он ровесником Корсакова и обладал на удивление открытой улыбкой и внимательным взглядом. Несмотря на юный возраст, князь успел снискать себе репутацию благотворителя, выстроив на деньги, доставшиеся от отца, несколько сиротских и вдовьих приютов в столице и окрестностях.

Корсакову очень хотелось домой. Лечь на мягкую перину, укрыться одеялами, обложиться носовыми платками и согреваться горячим куриным бульоном или чаем с молоком и медом. Более того — в любых иных обстоятельствах он бы так и поступил. Но… Когда тебя призывают Репины, один из знатнейших и богатейших родов империи, отказывать не принято. К тому же предки Корсакова были с ними дружны. Какая-то из представительниц семейства даже приходилась ему прапрабабкой. Словом, не откликнуться на приглашение Владимир не смог.

Поэтому сейчас они втроем стояли, укрывшись большими черными зонтами, в саду особняка Репиных. Фамильный дом построили в Коломне[1], на берегу Мойки, и близость реки особенно ощущалась простуженным Корсаковым в этот промозглый осенний вечер. Окружающая картина это ощущение лишь усугубляла. В последние годы Репины разъехались, заняв не менее (а то и более) роскошные особняки в Петербурге и Москве. Дом в Коломне оставался вотчиной патриарха семейства, Клавдия Петровича. С недавнего времени — покойного. Чего и следовало ожидать: мало кто доживает до 92 лет. Старое здание и сад, казалось, увядали вместе со своим бывшим хозяином. Повернутая к небольшому парку сторона дома явственно нуждалась в подновлении. Сам сад разросся, будто давно не тронутый заботливыми руками садовника. Выложенные выщербленным от времени булыжником дорожки местами утопали в лужах. Деревья, большей частью сбросившие перед зимой листья, тянули в разные стороны острые изломанные ветви. Плющ почти полностью скрыл собой садовые шпалеры. Лишь фонари, похоже, работали исправно — по крайней мере все, что стояли вдоль главной аллеи, светились теплым оранжевым светом.

— И вы… Пардон… — Корсаков извлек из кармана носовой платок, высморкался и, скорчив приличествующее ситуации извиняющееся выражение лица, продолжил: — И вы хотите, чтобы я удостоверился в причине смерти Клавдия Петровича?

— Причина смерти нам понятна, — впервые вступила в разговор Агриппина Юрьевна. — Не будем ходить вокруг да около — мой свекор был феноменально старым и больным человеком. В том, что он скончался, нет ничего необычного. Дело в его завещании.

— А что с ним не так? — спросил Владимир.

— Понимаете, grand-père[2], после смерти моего отца, все состояние завещал мне, — ответил вместо матери Платон Константинович. — При условии, что сохраню дом и сад, и перееду сюда жить. Чего мне, Владимир Николаевич, очень бы не хотелось.

Корсаков прекрасно понимал молодого князя. Тот недавно отстроил себе новый роскошный дворец на Миллионной улице. Перебираться из него в старый потрепанный дом в Коломне не захотелось бы никому.

— Дело не только в удобстве, — вновь сказала Агриппина Юрьевна. — Мы вызвали вас убедиться, что дом… Безопасен.

— И, я так понимаю, речь идет не о надежности стен и крепости полов, — не упустил возможности съязвить Владимир.

— Правильно понимаете, — процедила сквозь зубы Репина.

— Видите ли, нынешнее состояние дома — следствие того, что, в последнее время, нам с трудом удавалось найти слуг, которые согласились бы ухаживать за ним, — пояснил Платон Константинович. — И дело не только в том, что у моего деда, откровенно говоря, был отвратительный характер.