Чужаки не считаются

— Давай-ка ещё раз, Падж, — устало сказал Клыков. — Всё по порядку.

— Он позвал меня с улицы, когда я ехал мимо. Я остановился, спросил: что надо? Он сказал: зайдём в дом. Я вылез из повозки, зашёл. Он сказал: все тафидяне — уроды. Я разозлился и его ударил. Вазой. Там ваза была у него на тумбочке. Он упал и умер. Я испугался, побежал на улицу к повозке. Меня заметил стражник, окликнул, но я не стал останавливаться. Залез в повозку и поехал очень быстро.

— И всё?

— И всё.

Клыков придвинул кресло к столу, оперся на локти и яростно поскрёб голову обеими руками. Стол был обычный лабораторный, стальной, и от лампы по нему прыгали слепящие блики. Падж сидел напротив, похожий на здоровенную статую с рогами. Клыков отчего-то вспомнил, что рога у тафидян — признак мужской зрелости, что-то вроде нашей окладистой бороды. Судя по размаху костистых отростков, Падж был весьма зрел.

— Послушай, я тебе не верю, — в десятый раз сказал Клыков. — Сначала ты говорил, что Востриков назвал тебя дураком. Потом — что вонючкой. Сейчас — что уродом.

— Запутался, — буркнул Падж. — Плохо знаю русский.

— Всё ты прекрасно знаешь, — рассердился Клыков. — У вас способности к языкам, а биостанцию десять лет как построили. Было время изучить. Теперь скажи-ка, когда тебя заметил стражник?

— Когда я шёл из дома.

— А стражник говорит, что видел тебя входящим! — погрозил пальцем Клыков. — Нестыковочка получается.

Падж поёжился так, что скрипнуло кресло, и снова застыл. С минуту Клыков изучал его кожистую голову, здоровенный лоб с торчащими рогами, полуприкрытые серыми веками глаза. Потом подтолкнул по столу планшет, вынул из-за уха скрибл и положил рядом:

— На, подпиши. Тут всё, что ты рассказал. Это называется протокол. С Калассы вот-вот прилетят судебные приставы, мне перед ними отчитываться.

Падж ухватил когтями скрибл и поставил обширную закорючку рядом с датой «27.07.2147 (З)».

— Можно я пойду обратно в тюрьму? — спросил он.

— Можно, — прищурившись, кивнул Клыков. — Только покажи мне напоследок, как ты ударил Вострикова.

— Показать? — недоверчиво переспросил Падж.

— Да, встань и представь, что… ну, скажем, вон тот шкаф — это Востриков. Ударь его.

Падж встал, задев рогами лампу.

— Так я его вазой ударил, — сказал он растерянно. — Вазы нет.

— Ничего, ты так покажи, рукой.

Падж неловко махнул когтями. Раздался треск, шкаф завалился набок, агонизирующе раззявив дверцы. Падж переступил с ноги на ногу.

— Ну? — спросил он.

— Гну, — ответил Клыков. — Ты его какой рукой стукнул?

— Этой.

— «Этой», — передразнил Клыков. — Это левая! Левая, понимаешь? И подписывался ты тоже левой!

Тафидянин уставился на собственные руки.

— А ударили Вострикова справа! — воскликнул Клыков. — Ну, в смысле, били правой. То есть, у него рана слева. В общем, всё, иди с глаз моих.

Падж боком протиснулся в подсобку и аккуратно прикрыл за собой дверь. Было слышно, как он там топает, скрипит койкой, чешется когтями и по-звериному вздыхает. Клыков сидел, барабаня пальцами по столу.

— Дверь закроете? — глухо спросил Падж из подсобки.

— Закрою, закрою, — проворчал Клыков, вставая и гремя связкой ключей в кармане.

Никакой тюрьмы на биостанции, конечно, не было, поэтому Паджа поселили в подсобке — та, по крайней мере, запиралась снаружи на замок. Впрочем, можно было обойтись без замка, поскольку тафидянин, как пришел неделю назад с повинной, так никуда сбегать и не собирался. Клыков сначала и слышать не хотел о том, чтобы брать под стражу местного жителя. «Да поймите, я же ученый! — втолковывал он двоим огромным тафидянским стражникам, которые привели Паджа на биостанцию. — Вы здесь полиция? Вот и разбирайтесь с преступником». Но стражники были непреклонны. На довольно неплохом косперанто они объяснили Клыкову: если кто-то убил чужака из другого племени, то убийцу должно судить это самое племя. Закон такой. Покойный Востриков был землянином, ну и наказывать Паджа, соответственно, полагалось землянам. Вот если бы Падж проломил череп кому-то из тафидян, тогда другое дело: скорый суд, единогласный приговор, изгнание в Северную пустыню и там неминуемая мучительная смерть от холода и ядовитых буранов. А так — дело ваше.

— Черти рогатые, — бормотал Клыков, шагая по коридору и на ходу протирая очки платком. — Сдался он мне, судить его. Приставы будут — разберутся.