Чудовище Южных Окраин

Я сказал ему:

— Исангард! (Это его так зовут). Люди — существа грубые и толстокожие, им такая погода, может, и нипочем. Но я выносить ее не в состоянии.

Он отмолчался. Я зарылся в свой плащ и надвинул капюшон на глаза. Если от дождя никак нельзя укрыться, то, по крайней мере, можно на него не смотреть.

А он шел и шел себе. И я за ним плелся, непонятно зачем. Тропинка липла к ногам, а по краям ее качалась высокая крапива, из которой высовывались всякие сучья и коряги. Над нами шумели деревья и завывал ветер.

Я сказал ему в спину, по возможности сдержанно:

— Я Пустынный Кода. Я не люблю, когда сыро.

Вообще-то он не урод. Не такой, во всяком случае, урод, как другие люди. Ростом он повыше меня (я у него помещаюсь под мышкой), глаза у него хоть и маленькие, но темные, спокойные. Терпеть не могу эти бешеные светлые глаз — а здесь такие у каждого второго. Тощий он, все ребра видны даже сквозь одежду, но выносливый и упрямый. Это мне в нем очень нравится. Я-то совсем не выносливый. А когда он улыбается, видно, что один зуб у него косо обломан.

Но в тот день он был страшно злой и поэтому казался мне уродом, не лучше остальных людей. Он пробормотал что-то насчет распустившейся нечисти, избалованной донельзя, и я сообразил, что он имеет в виду меня. Я очень обиделся и даже решил зареветь, но он ведь шел впереди слез моих все равно бы не увидел.

Я Пустынный Кода, это нечто вроде гнома, если кому-то непонятно. Я обитаю в пустыне и терпеть не могу сырости. А эти Южные Окраины, куда нас с ним занесло, — только и радости, что называются «Южные», а на самом деле это обыкновенный север. Гнусный, мокрый север, к тому же сплошь заросший крапивой в человеческий рост. Людей здесь мало, потому что такие жуткие условия жизни даже людям не по зубам. Они отсюда постепенно уносят ноги. А остаются жить здесь только патриоты-самоистязатели. (Можно себе представить, что это за публика).

Я его спросил:

— Почему это называется «юг», объясни.

Он сказал, что все на свете относительно. Относительно Северного Берега это самый настоящий юг.

Словом, мы попали в отвратительную местность. Люди здесь под стать климату. Самая скверная репутация у племени аланов, а наиболее невыносимым характером из всех аланов природа-матушка наделила моего Исангарда. От него даже его соплеменники стонали. Отсюда легко понять, как мне везет в жизни.

Впрочем, стонали от него лет семь назад, когда он был еще двадцатилетним поганцем. За эти годы он изрядно состарился. К тому времени, как мы оказались у него на родине, я знал его уже года четыре. Я многим был ему обязан, но дело даже не в этом. Просто у меня, кроме него, никого не было.

Я ковылял за ним, как за путеводной звездой, если только бывают такие грязные и оборванные путеводные звезды. Я тихонько ныл и подскуливал, но он плевать на это хотел, я понимал это по его равнодушной спине. Холодный дождь поливал нас обоих с неиссякаемым упорством, деревья раскачивались в вышине. Поперек скользкой глинистой тропинки лежали палки. Они так и норовили уцепить нас за ноги. Я несколько раз споткнулся и, наконец, полетел носом в грязь. Это было не столько больно, сколько обидно. Я даже не стал подниматься, так и остался лежать в луже, безмолвно глотая слезы. А он, оказывается, слушал, как я шлепаю сзади, хотя и не подавал виду, потому что как только я упал, он сразу обернулся. Постоял, посмотрел со стороны, как я реву, потом понял, видно, что вставать я не собираюсь, и подсел рядом на корточки. Я уставился на него в надежде, что он все-таки возьмет меня на руки, и нос у меня задрожал от сильных переживаний.

Он погладил меня по голове и сказал:

— Бедняга. Даже уши посинели.

Тут я зарыдал уже в голос, и он, подумав, взвалил меня себе на шею. Я вцепился в него и сразу затих. Он потащил меня дальше. По его мнению, дороги на то и существуют, чтобы выводить куда-нибудь. А мне почему-то казалось, что здесь, в Южных Окраинах, ни к чему хорошему эти дороги привести не могут.

Через полчаса деревья расступились и показалась поляна. Здесь дорога обрывалась внезапно и окончательно, словно желая показать нам всем, что свое дело она сделала. Дальше начинался лес — грозный, шумный, неприступный. Несколько пустых домов безмолвно мокли под дождем. Мы увидели два сгнивших стога, повалившийся плетень и заросли одичавшей малины. Ягод висело очень много, и все они раскисли от воды. Малину я люблю, она сладкая, а среди нечисти полно сладкоежек, и я не исключение. Но эту малину даже мне есть почему-то не захотелось. Исангард же вообще не обратил на нее внимания. Он озирался по сторонам.